Илья Павлов - Зеленая лампа

12 сентября (эту дату Наталья запомнила точно — у нее как раз днюха случилась) ей в личку прислали письмо: «На 40 лет ВЛКСМ бегает беременная собака — кажется, породистая и даже с ошейником. Людей вообще не боится, ко всем идет. Нужна передержка». И фотку со смартфона переслали.

Нет проблем. Натаха состряпала пост, прикрепила фотку и, естественно, указала адрес — дескать, те, кто там поближе, откликнитесь, пожалуйста! Отклики пошли сразу же. Помусолили тему в комментах, определились, кто идет. Даже с колесами проблем не возникло — это чтобы потом собаку в ветклинику на проверку отвезти. И вдруг — дежавю, блин. Не могут найти, вот бегала только что и — пропала.

Натаха уже тогда ночью сообразила, что дело нечисто. Утром она сама поехала на 40 лет ВЛКСМ, хотя и дела в компании были, и микрорайончик этот — не ближний свет. Одну только ошибку она тогда сделала, о которой и сейчас жалела, — взяла с собой Светика. Светловолосая «радость», как называла ее Татьяна Федоровна, прыгнула к ней на борт — на переднее сиденье ее «Киа» — и вылазить не захотела. А у Натальи под ложечкой сосет: интуиция у нее при опасности обострялась так, что самой страшно становилось.

Приехали на место, стали объезжать микрорайон. 40 лет ВЛКСМ одним концом в федералку упирается, другим — в парк. Когда подъехали к деревьям, Натаха еще затормозить не успела, а ее горе луковое уже — прыг на тропинку и ускакала. Пока основательница группы пристраивала тачку, пока цокала своими каблучищами по тротуару, не решаясь залезть на размокшую тропку парка, Светик ушла Бог весть куда. И через пятнадцать минут выбежала навстречу растрепанная, без шарфа, в слезах и соплях. Старшая не могла добиться от нее ничего связного целых полчаса. А затем потопала туда, куда указывала Светик. Лучше бы она сразу уехала, блин.

Совсем недалеко от тропки на спуске к небольшому оврагу виднелся остов беседки. Ржаво-гнилое строение, наверное, сохранилось еще с советских времен и пережило многое: на ее лавках не раз разводили костры, не по-детски гадили и внутри, и снаружи. Однако, как ни странно, металлическая крыша с потрескавшимся шифером сохранилась. Именно уцелевший навес позволял старой беседке не развалиться и не сгнить окончательно.

Шестое чувство Натахи тут же подсказало, что причина истерики Светика — там. Она раздвинула ветки и, вдавливая каблуками опавшие красно-желтые листья, подошла к обугленному боку строения. Судя по смарфоновской фотке, у собаки была черно-коричневая лохматая шерсть и длинные забавные уши. В крови у нее точно намешано что-то от кокер-спаниелей и шнауцеров. Однако теперь утверждать так Наталья не стала бы. Ей вообще теперь было наплевать и на породу, и на цвет шерсти беременной сучки.

Отрезанная длинноухая голова была насажена на верх немногих досок, что остались от напоминавшего частокол ограждения беседки. Сердце у подошедшей подпрыгнуло куда-то ближе к горлу и там остановилось, едва подрагивая. Собачья голова смотрела на Натаху, не мигая. Черные, вылезшие из орбит глаза, будто две взорванных изнутри лампочки, стекленели на морде убитой.

— Урод, — как она говорила потом Татьяне Федоровне (Наталья не сомневалась, что изувер — мужского пола), — умудрился вырезать ей веки. Понимаешь? Разве может так сделать человек?

То, что валялось на лавке — мелкие и крупные кусочки собачьей плоти и шерсти, потертый ошейник — пришедшая не стала разглядывать. Ее «железный желудок», который, как она уверяла, мог переварить и гвозди, и собачьи консервы, вдруг изменил ей. Отбежав от беседки, женщина переломилась пополам и освободила себя от легкого завтрака. Выйдя на тропку, она достала из сумочки влажные салфетки и вытерла губы.

К своей «Киа», где на переднем сиденье скрючилась фигурка светловолосой, она подходила уже прежней Натахой. Сев за руль, она сузила глаза и некоторое время смотрела на лобовое стекло, покрытое мелкими каплями осеннего дождя.

— Не боись, Светик, — сказала она и повернула ключи зажигания. — Мы этого гада еще прищучим. Попадись он мне только!.. Сатанист гребаный.

Однако ночью, пряча руки под одеяло на своей одинокой большой кровати, она плакала. Плакала не потому, что ей было страшно и очень жалко убитого кокера — хотя было действительно страшно и жалко. Она чувствовала, что и здесь, как в не слишком удавшемся бизнесе и в несостоявшейся семейной жизни, кто-то снова встал на ее пути. Кто-то опять и опять разрушает ее законное счастье. И эта сволочь, этот козел — точно мужского пола.