Наталия Лойко - Обжалованию подлежит

Но молодые ведь тоже найдутся, иначе для кого намечены танцы на палубе? А они очень даже планируются, если Валуева не подзагнула, набивая цену своим трудам по выколачиванию профсоюзных путевок. Еще она напирала на кислород при показе кинофильмов на палубе. Приятное совместится с полезным.

На последней страничке книжки оттиснуты правила поведения, имеется информация о почасовом распорядке теплоходного дня. Обещаны исключительно интересные вечера под названием «культмассовая работа».

Вот и пристань, мостки. От вспененной бурлящей воды зарябило в глазах. Вдоль причала плещутся волны; не менее рьяно колышется нетерпеливая толпа пассажиров. Первыми по трапу восходят два пожилых экскурсанта — по Машиному разумению, жутко древние деды. Оба для пущего интереса покряхтывают: каково им во цвете лет брать такие препятствия. Матрос, играющий роль судового оркестра, вдохновенно растягивает аккордеон, исполняя марш из «Веселых ребят». Музыку перекрывают возгласы провожающих:

— Я все передам!

— Пошефствуем, не оставим!

— Все твоей половине до тютельки освещу!

Почуяв ступнями, податливыми подметками туфелек подрагивание палубного настила — отчаливаем, ура! — Маша бросает прощальный взгляд на знакомое с детства здание Речного вокзала. Архитектор так его и задумал — водным, речным. Очертание вокзала повторяет контуры того самого теплохода, где Пылаевым в каюте номер девяносто один предназначены обе койки. Надо бы по случаю торжественного отплытия помахать шпилю с пятиконечной звездой, венчающему вокзал, да разве в толкучке сообразишь, куда девать свой немалый багаж; приходится отделываться незаметным кивком.

Задолго до ужина чей-то голос пророкотал на все палубы, салоны, каюты — что-что, а радиоточки распихали с избытком, — оповестил «всех-всех», что эти «все-все» приглашаются на вечер знакомств.

Наспех поужинав, единым махом одолев коридор с вереницей однотонных дверей, Маша поспешила достать белое платье с голубой оторочкой и голубым кушаком — новенькое, надеванное всего один раз по случаю школьного выпуска. Наряжалась сосредоточенно, каждой складочке уделила внимание. Зеркало в каюте над умывальником с нескрываемым удовольствием отразило темнокудрую девушку во всей ее неоспоримой красе. Вошла мама, сполоснула пальцы под краном, чтобы всплеснуть не липкими после еды, а чисто вымытыми руками. Известная аккуратистка.

— Принарядилась, невеста, — смеется, опускаясь на нижнюю койку, над которой нависла вторая, отведенная Маше: ей-то проще простого забираться под потолок.

— Ты тоже собралась? — тянет Маша, видя, что мать набрасывает на плечи теплую кофту. В глубине души «невеста» предпочла бы поблистать среди молодежного общества подальше от материнской опеки. — Ты же устанешь. Там ветрено на корме. Полежала бы, а?

— Ветрено и прохладно. — Оксана достает из кошелки плотную клетчатую, по определению Маши, «старушечью» шаль. — Накинь, я прошу.

— Эту? Чтоб я? — ужасается Маша и стремительно роется в куче вещей. Слава богу, сообразила взять в дорогу связанный на манер кружева, весь в зубчиках шарф.

— Чистое решето! — пробует шарф на ощупь Оксана, но, убедившись в бесполезности спора, соглашается. — Ладно, пошли. Отбою не будет от кавалеров.

Сглазила. Как бы не так! Шлюпочная палуба, ее конечная часть, отведенная под культмассовую работу, смахивала на трамвай в часы пик. И деликатные дамы и любезные кавалеры имели единую цель — отхватить, каждый себе, получше местечко. Стулья и скамьи, наставленные рядами, вмиг оказались расхватанными. Оксана Тарасовна не робкого десятка товарищ, но в первую же минуту дала себя оттереть, еле протиснулась к боковой, плохо освещенной скамье. Ну и Маше пришлось туда же пойти.

Какая ты ни есть нарядная интересная пассажирка семнадцати лет, оставайся весь вечер в тени. Матери хорошо, она свое смолоду получила. Ей на вечере знакомств никакие встречи, никакие приключения совсем ни к чему. А ты пропадай, притулившись к брезентовой огородке, вся пригасшая, неприметная, не нужная никому.

Поднималась сюда, на корму, в предвкушении праздника, чего-то нежданного, неизвестного. Было сладостно на душе. Крутая узкая лесенка, застланная ворсистой дорожкой, обещающе манила наверх.

«Туфелька веселила ножку» — сразу не вспомнишь, где такое прочла. Просто так или по школьной программе? Маша не шла по ступенькам, она как бы взлетала по ним. Голос из радиорупора дружески подгонял: спешите, спешите на вечер знакомств! Первое знакомство завязалось с массовиком; дюжий дядька улыбался, как солнце, нарисованное детской рукой: воображение Маши само вывело непременные лучики, расходящиеся в стороны от круглящегося лица. Массовик умел привлечь внимание публики тщательно отработанным простодушием, ролью безотказного остряка.