Элизабет Говард - Исход

Оказалось, и вправду неплохо. Диана позвонила ей, Рейчел приехала в тот же день, они долго беседовали, и Рейчел решила съездить к нему сама.

— Ему, бедному, похоже, слишком одиноко, — определила она.

Диану переполняли чувства благодарности и облегчения. Потом она забеспокоилась, куда же ему деваться после выписки из больницы, которая, как она узнала во время второго посещения, ожидалась в самом ближайшем времени. Естественно, она могла бы приютить его у себя, но от такой перспективы у нее падало сердце, и хотя она полагала, что Эдвард не станет возражать, ей было ясно, что и в восторг он не придет.

Но Рейчел все уладила.

— Надеюсь, вы не сочтете меня слишком настойчивой, — сказала она по телефону в тот вечер, — но сестра Мур сказала, что ему нет смысла задерживаться в больнице, вот я и договорилась о его пребывании у одной из моих давних коллег — сестры милосердия на пенсии, которая время от времени берет к себе выздоравливающих пациентов, которым требуется небольшой уход. Она живет в Илинге, так что вы сможете навещать его там. Я объяснила ей, что к чему, а она на редкость здравомыслящий человек. Уверена, она благополучно проведет его через этот этап. А мы пока подыщем ему какое-нибудь занятие — более подходящее, чем сидеть в конторской каморке и сражаться с цифрами, в чем, по его словам, он не силен. Думаю, ориентироваться нам следует на работу в каком-нибудь сообществе, там, где у него появится компания. Сестра Мур говорит, вес у него ниже нормы и почки пошаливают, так что прежде ему понадобится хороший отдых. Я уже поговорила с ним об этом и сказала, что непременно приеду навестить его в Илинге.

Но когда Диана попыталась поблагодарить Рейчел, та перебила:

— Нет, не стоит, такие заботы мне только в радость. Надеюсь, вы не сочли меня чересчур настойчивой. Он такой милый, он заслуживает лучшей участи. Людей, подобных ему, наверняка насчитывается множество, верно? Тех, кого тяжело ранила война, но по их виду не скажешь, поэтому внимания им уделяют недостаточно. — Она перевела дыхание. — Был один печальный момент: он дал мне свою записную книжку, просил позвонить его дантисту и отменить визит. И единственными записями в этой книжке оказались два адреса и телефона — дантиста и ваш.

Утро почти закончилось. Вставая, чтобы принять ванну, она вспоминала, как на прошлой неделе навещала Джонни. Две недели в обществе сестры Краучбек сотворили чудо. Он выглядел уже не таким чахлым и жалким; лицо больше не казалось бесцветным, одежда имела аккуратный вид — тщательно отутюженная рубашка, брюки со стрелками, начищенные ботинки; его редкие волосы были старательно расчесаны.

— Он учился вязать, — сообщила сестра Краучбек. — Прямо пристрастился, как утка к воде. И так красиво подстриг мне бирючину. Даже не знаю, как теперь буду обходиться без него. — Заметив, как он порозовел, она закончила: — Хоть и не следовало бы, но я все-таки скажу: мужчина в доме — это совсем другое дело.

«Как же мне повезло, — думала она, — по сравнению с Джонни!» Лежа в ванне, она перечисляла доставшиеся ей блага: хороший просторный дом, не слишком красивый, но удобный; экономка, которая избавила ее от всех походов за покупками и готовки, так долго отнимавших у нее чуть ли не все время; четверо здоровых детей и Эдвард, который пожертвовал своим браком, чтобы жениться на ней. Чего еще она могла пожелать? Однако искать ответ на этот вопрос она почему-то была не в состоянии.

Она сидела за встроенным туалетным столиком, на котором стояла неглубокая картонная коробка и большой флакон жидкости для снятия лака. У пяти совсем крошечных черепашек, помещавшихся в коробке, панцири были покрыты толстым слоем ярко-зеленой или ярко-желтой глянцевой краски. Она купила их сегодня утром у какого-то человека, стоящего с целым лотком таких же черепах на углу Мэдисон-авеню и 48-й улицы. Они стоили пять центов каждая, она купила их, чтобы спасти, потому что их покрытые краской панцири не могли дышать. Вынув ватный тампон из ящика стола, она смочила его ацетоном. На каждую черепашку уходила уйма времени: верхние слои краски счищались легко, но оставалось еще немало забившейся в мелкие трещины и щели. Черепашка втянула голову. «Тем лучше, — думала Луиза, — не надышится вредных паров ацетона». Оттерев краску, она унесла черепаху в ванную и вымыла ее панцирь теплой водой с мылом. Потом вытерла полотенцем и наконец капнула немного миндального масла в крышечку от крема для лица, окунула в нее палец и осторожно втерла масло в панцирь. После этого черепаха была готова присоединиться к остальным, уже отчищенным и сидящим в ванне. За почти три недели, проведенных в этом отеле, она отмыла тридцать пять черепах.