Элизабет Говард - Исход

А потом в детской, — то ли потому, что очутилась в чужой стране, то ли из-за скорого отъезда, а может, главным образом потому, что многое в собственной жизни казалось ей ненастоящим, — она сказала:

— Я чувствовала себя совсем не так, как ты. Пока я ждала ребенка, я его не хотела. И теперь не знаю, хотела ли я его вообще. Вряд ли я люблю Майкла. Думаю, мне придется уйти от него. — Только что сказанные слова обрушились на нее всей тяжестью, и она разрыдалась.

Анджела придвинулась к ней, — они сидели в гостиной, — забрала из дрожащих рук кофейную чашку, обняла и прижимала к себе, не говоря ни слова, пока рыдания не утихли.

— Мне так жаль , — только потом произнесла Анджела. — Тебе наверняка пришлось ужасно — тяжко и ужасно. Хотела бы я тебе хоть чем-нибудь помочь.

— Может, тебе поговорить с Эрлом? — предложила она, когда Луиза вытерла глаза. — Порой полезно выговориться с тем, кто может посмотреть на происходящее со стороны. А он на самом деле добрый и хороший.

— Нет. Это я уже пробовала. Только не сообщай родным, ладно? Просто я… я еще не решила, как поступлю. Я должна сделать это сама.

— Конечно, не буду. Только не пропадай, ладно?

Она пообещала, что не станет.

Провожая ее до дверей, Анджела сказала:

— Насчет не пропадать — я серьезно. Ты могла бы пожить у нас.

— Спасибо. Я запомню.

«От счастья люди становятся гораздо милее, — думала она, спускаясь в лифте. — Интересно, что оно сделало бы со мной?»

Она решила дойти до отеля пешком — болтать с таксистом ей не хотелось. Предложение Анджелы поговорить с Эрлом пробудило болезненные воспоминания. Эрл психиатр, как и доктор Шмидт, думать о котором по-прежнему было мучительно. Поначалу он казался просто находкой: седовласый старик с усами, проницательными темно-карими глазами и темными подглазьями. Она ходила к нему в сумрачную квартиру на нижнем этаже, где он принимал пациентов. Там было холодно, дневной свет туманом просачивался сквозь грязный тюль на окнах. Но доктор казался таким мудрым, таким добрым, и он на самом деле внимательно выслушивал ее — до сих пор подобного чувства у нее не возникало, с кем бы она ни пыталась говорить. Она сидела в довольно жестком кресле, он — напротив нее, в таком же, между ними стоял маленький и шаткий круглый столик. Появлением доктора Шмидта в своей жизни она была обязана не Стелле, хотя именно она первой предложила такое решение, а Полли и Клэри, кто-то из друзей-австрийцев которых водил знакомства в подобных кругах. Луиза попросила их поспрашивать «для одной моей подруги», Клэри в ответ метнула на нее быстрый взгляд, но промолчала. И вскоре после этого кто-то из них позвонил ей и продиктовал телефон и адрес доктора Шмидта. Узнав, что она намерена ходить к врачу, Майкл явно обрадовался.

— Отличная мысль, — сказал он. — Это поможет тебе во всем разобраться, дорогая.

— А если он пожелает увидеться с тобой? — спросила она.

— Да нет, пожелает он вряд ли. По-моему, это маловероятно.

Так или иначе, она позвонила.

— Как вы узнали обо мне? — спросили ее.

Она упомянула об австрийце.

— А, вот так! Это мой близкий друг. — Голос с иностранным акцентом потеплел. Он сразу же назначил ей встречу.

Поначалу она не знала, что сказать, сидела, скручивая и сжимая на коленях собственные пальцы, и смотрела поверх его плеча.

— Вы нервничаете, — отметил он. — Это естественно. Вы ведь не знаете меня.

— Я не знаю, с чего начать.

— Можете начать с чего угодно. Расскажите мне, какие ощущения вызывает у вас собственная жизнь.

После этого оказалось, что находить верные слова ей не составляет труда. Поначалу она очень боялась, что он сочтет ее испорченной и никчемной, если она будет откровенной с ним, поэтому старалась какой-нибудь репликой упредить превратные суждения. Чем-нибудь вроде «так что, как видите, я даже не хотела иметь ребенка, хотя и понимала, что Майкл может погибнуть». Или про свою связь с Рори: «Как видите, я изменила Майклу примерно через два года после того, как мы поженились». Очертя голову она продиралась сквозь свои провинности, перечисляя их не в хронологическом порядке, а скорее по степени тяжести. И пристально наблюдала за ним в ожидании хоть какой-нибудь реакции, но выражение внимательного интереса на его лице оставалось неизменным. Она приходила к нему дважды в неделю на час и после первых двух-трех сеансов начала с нетерпением ждать, когда же он вынесет вердикт ее жизни и объяснит, что делать дальше. Но этого все не случалось и не случалось: иногда он задавал вопросы, но и только. Она начала раздражаться, и когда недель через шесть после первого сеанса он спросил — ни с того ни с сего, без всякой связи с тем, что она рассказывала, — в каких она отношениях со своим отцом, в ней что-то лопнуло.