Элизабет Говард - Исход

— Понимаю, — кивнул он, и она увидела у него в глазах слезы.

— Какое это огромное облегчение — рассказать тебе.

— Я преклоняюсь перед тобой за то, что ты мне рассказала. Люблю и восхищаюсь тобой. Ты гораздо храбрее меня.

И пока она силилась понять, что он имеет в виду, он принялся рассказывать ей свою историю. Она слушала и диву давалась, почему не додумалась до этого раньше. Он отсутствовал так долго, Пипетт оставил его с этой женщиной, которая их приютила и от которой зависело его ближайшее будущее. А когда он увлекся и стал вместо полного имени, Мишель, называть ее уменьшительным, точнее, ласковым прозвищем, которое дал ей сам, она ощутила укол ревности и почти обрадовалась ему. Потом, пока он объяснял, на что шла эта женщина, чтобы добыть ему материалы для рисования, она поняла, как мало поддержки оказывала ему в этом отношении, а когда слушала про приезды немцев на ферму, осознала, насколько велики были изоляция и угроза. Он подошел к самому трудному моменту. К высадке, к причинам того, почему он остался на ферме. Ибо и он ничего не приукрашивал, не оправдывался, не притворялся, что не любил ее. Она хотела, чтобы он остался и увидел ребенка, а потом прогнала его. Он даже не сказал, что сам принял это решение.

— Я очень стараюсь сравниться с тобой в честности, — сказал он. — Потому что больше не могу сравниться ни в чем. Это было непростительно по отношению к тебе, — продолжал он, — оставлять тебя в неведении так долго. Да, я многим обязан Миш, но, пожалуй, не до такой степени. А я поступил именно так. Арчи советовал рассказать тебе, — заключил он, — но я не мог.

— Арчи? Ты сказал ему ?

— Только Арчи. И больше никому не рассказывал.

— Арчи знал про Джека. Я приводила Джека к нему выпить однажды вечером, и Джек написал Арчи перед тем, как… умер. Арчи приехал в Хоум-Плейс, чтобы сообщить мне.

— Он настоящий хранитель семейных тайн.

— Но ведь он едва ли виноват в этом, да? Он просто добрый и преданный человек, которому доверяют.

— Ты права. О, Зоуи, как же ты изменилась!

— А ты, — начала она, заранее боясь возможного ответа, — ты поддерживаешь связь с ней?

— Нет. Вообще. Мы договорились, что расстаемся раз и навсегда. Ни писем, ни приездов, ничего.

— Это наверняка далось тебе нелегко.

— Трудно было нам обоим.

— И ей тоже? Откуда ты знаешь?

— Нам , дорогая моя. Это нам пришлось тяжело.

— По-моему, мы только осложнили положение.

— Не знаю. Я считаю так же, как ты: я не мог рассказать тебе о Миш, пока у меня оставались к ней чувства. Или пока они были достаточно сильны. — Он коснулся ее лица, провел по скуле пальцем. — Какое облегчение! Снова знать тебя! И ты начала разговор первая. Из нас храброй была ты.

Ей хотелось заразиться его веселостью, его облегчением, но не удавалось. Она еще не закончила, и то, что осталось рассказать ему, было страшнее всего. Она хорошо помнила, как Дюши говорила, что не следует обременять других ответственностью за свой опыт — что-то в этом роде. Вся история с Филипом случилась с женщиной, в которой она едва узнавала саму себя. Но потом у нее появился ребенок, оказалось, что от Филипа, и она вынудила Руперта пройти все страдания ее беременности, родов и последующей утраты, и все это время он опекал ее, ни разу не напомнив о своем горе и утрате. Ей требовалось исправить положение любой ценой.

— Что такое? В чем дело?

Она почувствовала, как краснеет от стыда и страха, но заставила себя взглянуть на него.

— Тот первый ребенок… — начала она сбивчиво, стараясь подобрать верные слова.

Он переменился в лице, и был момент, когда казалось, что он заглянул глубоко в нее и увидел все, что там таилось, а потом снова взял ее за руки и произнес ласково и легко:

— Это был скорее подменыш, правда? Мне кажется, нам обоим надо забыть о нем. Ты сделаешь это вместе со мной?

Слезы навернулись на ее глаза, и она, впервые после его возвращения поддавшись порыву, бросилась к нему в объятия.

— Лежи спокойно. Я попрошу миссис Гринэйкр принести тебе завтрак.

— Хочу только чаю. Ни о какой твердой пище даже думать не хочется.

— Бедняжечка! — искренне посочувствовал он. — Пожалуй, лучше тебе позвонить врачу. — Он уже вымылся, побрился и оделся и теперь стоял посреди комнаты, готовый идти завтракать.

— Ни к чему, это просто расстройство желудка. Ты иди, дорогой, а то опоздаешь.

— Ладно.

Когда он ушел, Диана сползла с постели и направилась в уборную, где провела большую часть ночи. Он оставил окно в ней открытым, порыв ветра сшиб бакелитовые стаканы для чистки зубов с подоконника в ванну. Наклонившись поднять их, она снова ощутила приступ тошноты. Закрыла окно. Серые тучи неслись по небу с неестественной скоростью, сад был засыпан мелкими розовыми лепестками боярышника. Кажется, снова надвигался дождь. Она налила в раковину горячей воды и умылась. Вид у нее как у пугала. Раньше она ни за что бы не допустила, чтобы Эдвард увидел ее такой, но теперь считала, что все изменилось — или почти изменилось. С разводом, слава богу, все уладилось, но ее предупредили, что процесс может затянуться на несколько месяцев. Вилли разводилась с ним за прелюбодеяние: отвечая на ее расспросы, он объяснил, что юристы предложили или его, или прекращение совместного проживания, и в последнем случае получится еще дольше. Никаких признаков романтической бледности на лице: кожа скорее серая с желтизной, волосы свалялись и потускнели. Она почистила зубы, взялась было за расческу Эдварда, но она вся засалилась от его масла для волос. К тому времени как она вернулась в спальню за своей расческой, ее уже бил озноб.