Элизабет Говард - Исход

Все так. И всегда было, но теперь уже поздновато что-либо менять.

— Мне почти пятьдесят!

— Мой отец умер, когда мне было пятьдесят три, и лишь после его смерти я начала зарабатывать на жизнь сама.

Это совсем другое дело. Ей пришлось, потому что не было денег, но Вилли не хотелось упоминать об этом.

— Разумеется, это было необходимо по финансовым причинам. Но ведь бывает и необходимость иного рода, верно?

— Вы думаете, я должна чем-нибудь заняться — найти работу?

— Я думаю, вам понравилось бы помимо домашних дел заниматься тем, что вам интересно. Об этом стоит задуматься.

— Но даже если я так и сделаю, если найду что-нибудь, при чем тут развод с Эдвардом? Вы имеете в виду, я должна отряхнуть этот прах с моих ног и заявить, что туда ему и дорога?

— О, вряд ли вы по своей воле сделали бы или сказали что-либо подобное. Это не в вашем духе. Нет, предположительно так хочет он, и это соответствовало бы вашему характеру, если бы вы сделали такой жест в его сторону. — Помолчав, она заговорила снова: — Боюсь, вы сочтете это предположение чудовищным. Но что бы вы ни предприняли сейчас, трудно будет в любом случае. Так как Эдвард уже ушел, и вы не смогли этого предотвратить, формально оставаясь замужем за ним, вы будете чувствовать себя в тупике, так же, как и он. Вам не удастся избавиться от мысли — какой бы маловероятной она ни была, — что он вернется к вам, и, боюсь, рано или поздно вы возненавидите его, потому что он не вернется. Это неимоверно трудно — не испытывать ненависти к тому, перед кем чувствуешь себя бессильным. — Слабая улыбка расплылась от ее губ, тронув дряхлую кожу вокруг рта. — Господи, как же я порой ненавидела своего отца! И какой несчастной и гадкой чувствовала себя от этого! Моя дорогая Виолочка, боюсь, я впала в состояние, что называется, «задним умом крепка». Впоследствии — когда он умер — я так отчетливо поняла, что ни разу даже не заикнулась ему о своих желаниях, так откуда же ему было знать, что у меня они есть? Я воспринимала себя как преданную незамужнюю дочь, жертвующую собственной жизнью ради его удобства. Лишь потом до меня дошло, что мученики — не самые подходящие домашние компаньоны. Бедный папа! Как, должно быть, ему безрадостно жилось!

Вилли заметила, что ее поглаживают по руке.

— Я очень люблю вас и безмерно вами восхищаюсь, — продолжала мисс Миллимент. — Вы всегда были моей любимой ученицей. Какие способности! Какое умение схватывать на лету и самостоятельно находить применение знаниям — помнится, так я и говорила вашему дорогому отцу. Вы и у него были любимицей.

Лежа в постели рядом с Роландом при свете ночника, оставленного на случай, если он проснется (кажется, температура пошла на спад — лоб стал влажным от испарины), она ощущала лихорадочное облегчение того же рода. Впервые за несколько месяцев она смогла ощутить вес собственного тела — приятную истому, усталость, которую наверняка прогонит сон. Она повернулась на бок, лицом к сыну: при виде его она слабела от любви.

— К сожалению, я пролила капельку или две, но кажется, попало только на простыню. А не на одеяло. — Она ободряюще улыбнулась дочери и промокнула губы салфеткой, все еще вдетой в кольцо. Она завтракала в постели, набросив на плечи розовую ночную кофту. Надеть ее в рукава она не могла, так как несколько недель назад, выходя из автобуса, поскользнулась и сломала руку; она была все еще в гипсе и на перевязи. Это означало, разумеется, что она не в состоянии ни одеться, ни раздеться сама, что ей надо помогать забираться в ванну и выбираться из нее, что еду для нее приходится резать, и, что хуже всего, нельзя вязать — этому занятию она придавала такое значение, что Зоуи воспринимала его невозможность как тяжкое лишение.

— Схожу за тряпкой.

— Думаю, уже слишком поздно, милая. Это случилось сразу после того, как ты принесла мне поднос, но я не стала звать тебя, чтобы не беспокоить лишний раз.

Это замечание, точнее, рефрен, так как повторялся он не меньше дюжины раз на дню, уже почти, но не совсем перестал раздражать ее. Случались и вариации — мать, к примеру, говорила что не хочет быть «обузой» или «помехой», — но в этом отношении ее надежды были обречены. Она жила с ними уже почти три месяца, и не вызывало никаких сомнений то, что все это время она потихоньку, упорно, а иногда и незаметно становилась тем или другим из упомянутого.

— Я отнесу твой поднос и вернусь, чтобы помочь тебе встать.

— Не спеши, милая. Как тебе будет удобно.