Маркус Зузак - Глиняный мост

Во-первых, он вырыл еще одну яму – на несколько футов правее – и опустил туда змею: друг и враг, бок о бок. Во-вторых, этим вечером он пересечет границу у Эбби Хенли. Он пойдет к усталой двери и к голубым сполохам телевизора.

Вечером на шоссе были город за спиной, стрекозы и боль от потери собаки – такой голый, без ее частого дыхания, воздух. Пустота у ноги. Но было и другое чувство. Сладкая дурнота от поступка, от появления нового. И Эбби. Стоившая всего на свете.

По дороге он командовал себе не застывать у проволочной изгороди, но не смог без этого обойтись. Его жизнь сжалась до нескольких минут, пока он не сглотнул и не зашагал к крыльцу – где ему отворила Эбби Хенли.

– Ты, – сказала она, и небо разбухло от звезд.

Избыток одеколона.

Мальчик с полыхающими плечами.

Рубашка на нем слишком просторна в слишком просторной стране, и дорожка, на которой они стояли, сплошь заросла бурьяном. За дверью ее домашние ели мороженое, а железная крыша нависала, наваливалась на Майкла, искавшего слова и темы. Слова нашлись. Темы – нет.

Обращаясь к ее голяшкам, он сказал:

– У меня сегодня собака умерла.

– А я и удивилась, что ты один.

Она улыбнулась почти надменно.

– Я буду вместо?

Это был крепкий тычок.

Он не сдавался.

– Змея.

Он помолчал.

– Укусила.

И эта пауза почему-то изменила все.

Майкл отвел взгляд в сгущающиеся потемки, и девочка за несколько коротких секунд превратилась из насмешницы в само смирение: она шагнула ближе, и стала рядом, глядя, куда и он. Так близко, что касалась его плечом.

– Я бы ту змею пополам порвала, чтобы она и тебя не укусила.

С тех пор они стали неразлучны.

Они смотрели старые телекомедии, что снова и снова крутятся в программе – его «Околдованного» и ее «Мечтаю о Джинни». Они валялись у реки или уходили из города по шоссе, наблюдая, как мир становится больше. Прибирались у доктора Вайнрауха или слушали через его стетоскоп сердцебиение друг у друга. Замеряли друг другу давление, пока руки не надувались так, что вот-вот лопнут. В сарае он делал наброски ее рук, ее лодыжек, ступней. Но отказывался изображать лицо.

– Ну чего ты, Майкл…

Она со смехом клала ладонь ему на грудь.

– Ты что, не сможешь меня похоже нарисовать?

А он мог.

Он мог схватить дымку в ее глазах. Озорную бесшабашную улыбку.

Даже на бумаге она выглядела так, будто вот-вот заговорит.

– А ну, проверим, какой ты мастер, – возьми кисть в левую руку.

Однажды вечером на ферме за шоссе она впустила его. Подперев дверь своей комнаты коробкой с учебниками, взяла его за руку и помогла во всем: справиться с пуговицами и застежками, опуститься на пол.

– Иди сюда, – сказала она.

И был ковер, и огонь по плечам, спинам и копчикам. Было солнце за окном, книги и всюду недописанные домашние задания. Было дыхание – ее дыхание – и падение без оглядки. И смущение. И отвернутое в сторону лицо, и вновь обращенное к ней.

– Посмотри на меня. Майкл, посмотри на меня.

И он смотрел.

Вот эта девочка, ее волосы, ее туман.

Она сказала:

– Слушай…

Пот между грудей.

– Я даже не сказала: «Прости!»

Он посмотрел на нее в упор.

Рука, на которой лежала Эбби, затекла.

– За что?

Она улыбнулась.

– Ну, за собаку и…

И уже чуть не плача:

– И что тогда в приемной сломала твою космическую игрушку.

И Майкл Данбар мог бы забыть руку под ней навсегда: он остолбенел и замер, изумленный.

– Ты помнишь?

– Еще бы, – сказала она; теперь она говорила вверх, глядя в потолок.

– Не понимаешь?

Половина ее тела была в тени, но на ногах лежало солнце.

– Я тебя любила уже тогда.

На другом берегу сухого русла в сумерках Клэй пожал руку Майклу Данбару, и пульс отдавался у обоих в висках. Округа остывала. На мгновение он представил себе реку, клокочущую, чтобы ее шум отвлек его. Чтобы поговорить о ней.

Куда, черт побери, подевалась вода?!

Перед этим, увидев друг друга, заглянули в лица, потупились.

Лишь когда разошлись на несколько метров, смогли задержать взгляд дольше чем на секунду.

Земля казалась живой.

Окончательная тьма, и все так же ни слова.

– Помочь с сумками?

– Я сам, спасибо.

Отцовская ладонь была ужасно влажной. Глаза бегали, моргали как сумасшедшие. Лицо понурое, шаг утомленный, а голос редко пускался в ход: это Клэй вполне расслышал. Он все это слишком хорошо знал.

Дошли до дома, сели на крыльце, и Убийца как бы притонул. Локти расползлись: он взял лицо в ладони.