Маркус Зузак - Глиняный мост

– Я?

Она заправила в брюхо машинки новый лист.

– Да с чего бы? Пару писем друзьям – и всего делов.

Оба рассмеялись, можно сказать, без причины – как бы просто от счастья.

Он ушел.

К шестнадцати он возмужал, волосы у него стали виться.

Уже не мальчик, который с трудом поднимал пишущую машинку, но голубоглазый симпатичный парень, стрижка темной волной, мускулистый и подтянутый. Теперь он подавал надежды на футбольном поле и во всем прочем, что считалось важным, то есть, короче говоря, в спорте.

Однако Майкла Данбара спорт не интересовал.

Он, конечно, играл в школьной футбольной команде, был защитником, и неплохим. Умел останавливать. Обычно он не забывал удостовериться, что соперник после этого в полном здравии; мог и начать атаку: умел помочь товарищу забить, забивал и сам.

За пределами спортивной площадки его выделяла среди других доброта, а еще какая-то странная зашоренность. Он мучительно сходился с людьми, не умел сразу себя показать: предпочитал надеяться на большее – найти того, кто его разглядит.

Как заведено (по меньшей мере, вокруг спортивных ристалищ), появились девочки; они были предсказуемы, в их юбочках, и кроссовках, и с подобающими напитками. Жевали резинку. Потягивали из банок.

– Привет, Майки!

– О… привет.

– Привет, Майки, мы тут небольшой компашкой собрались вечером в «Астор».

Майки это не занимало – хотя единственным человеком, которого он по-настоящему любил, был Микеланджело, на руках у него были еще три девочки.

Во-первых, великая машинистка – мастер контратак из врачебной приемной.

Потом старая рыжая овчарка, что сидела рядом с ним на диване, пока он смотрел повторы «Околдованного» и «Напряги извилины», и спала, тяжело дыша, пока он трижды в неделю вечерами прибирался в кабинете доктора Вайнрауха.

Наконец, была та, которая на уроках английского сидела впереди справа, сгорбленная и милая, мосластая, как телóк (это она, как мечталось Майклу, должна была его разглядеть). В те дни у нее были туманные серые глаза, зеленое школьное платье в клетку и волосы, спадавшие до копчика.

Губительница звездолетов из врачебной приемной тоже успела измениться.

По вечерам он гулял по городу с рыжей овчаркой по кличке Мун – названной так в честь полной Луны, сиявшей в небе, когда мать ее привела.

Мун была пепельная с рыжим, она спала на полу в сарае, пока мальчик рисовал, сидя за отцовским верстаком, или писал за мольбертом – подарком матери на шестнадцатилетие. Во дворе Майкл чесал ей живот, и собака, перевернувшись на спину, улыбалась в небо. «Идем, красотка», – и они шли. Мун довольно трусила рядом, а он шагал сквозь месяцы тоски и набросков, тоски и портретов, тоски и пейзажей – искусства и Эбби Хенли.

Всякий раз в городе, медленно въезжавшем в ночь – ее приближение Майкл чувствовал за многие мили, – где-то впереди он видел Эбби. Ее тело было мазком кисти. А длинные черные волосы – росчерком.

Какими бы улицами они ни шли через город, мальчик и собака обязательно выходили к шоссе. Останавливались у проволочной изгороди.

Мун ждала.

Дышала и облизывала морду.

Майкл клал пальцы на изгородь, на узлы колючей проволоки: подавшись вперед, он разглядывал гофрированную крышу, глубоко надвинутую на далекий дом.

Горело лишь несколько огней.

Телевизор ярко мерцал голубым.

Каждый вечер Майкл простаивал какое-то время, застыв, положив руку на голову собаки.

«Идем, красотка», – и они уходили.

Лишь когда Мун умерла, он наконец пробрался за эту изгородь.

Бедняжка Мун.

Был обычный день, занятия в школе кончились.

Город заливало солнце.

Она лежала на спине возле заднего крыльца с коричневым аспидом, тоже мертвым, на груди.

У Майкла вырвалось «О господи!», и он перешел на бег. Подбежал к крыльцу, опускаясь подле нее на колено, услышал шорох падающего школьного рюкзака. Он никогда не забудет горячий бетон, теплый запах собачьей шкуры и как зарывался лицом в рыжую шерсть.

– Господи, Муни, не-е-ет.

Он умолял ее вздохнуть.

Бесполезно.

Упрашивал перевернуться и улыбнуться, встать и потрусить к миске. Поплясать на задних лапах, выпрашивая дождя из сухого корма.

Безответно.

Ничего не осталось, только тело и оскал, смерть, не закрывшая глаз, и Майкл стоял на коленях в закате на заднем дворе. Мальчик, собака и змея.

Позже, незадолго до возвращения Адель, он отнес Мун за сушильный столб и похоронил под банксией.

Он принял два решения.