Маркус Зузак - Глиняный мост

Паренек растерялся.

– Я не знаю.

– Ну а как ты думаешь, должен он быть?

– Не знаю.

– Ничего ты не знаешь, как я посмотрю.

Но она уже смягчилась.

– Вот что. Ты правда хочешь его забрать?

Теперь, когда появился риск лишиться календаря, Майкл захотел его больше всего на свете. Он кивнул, как заводная игрушка.

– Ладно.

Тут пошли условия.

– Как насчет того, чтобы вспомнить и назвать двадцать четыре женщины, тоже изменивших мир? Расскажи, кто они и что сделали. И тогда забирай.

– Двадцать четыре?

Майкл возмутился.

– А что такое?

– Но здесь только двенадцать!

– Двадцать четыре женщины.

Адель была уже вполне довольна собой.

– Ты кончил беситься или увеличим до тридцати шести?

Она привела очки в прежнее положение и вернулась к работе, а Майкл вернулся в приемную. В конце концов, надо было запихнуть куда-нибудь костяшки от счетов и отстоять журнал «Мэд». Женщины подождут.

Через пару минут он вновь подошел и продолжил переговоры с Адель за пишущей машинкой.

– Мам?

– Да, милый.

– Можно включить Элизабет Монтгомери?

– Какую Элизабет?

Это был его любимый сериал, его повторно показывали каждый день после обеда.

– Ну, знаешь, «Околдованный».

Адель не смогла удержаться.

Рассмеявшись, она завершила фразу на странице энергичной точкой.

– Конечно.

– Спасибо.

В разгар этого обмена репликами Майкл, увлекшись, не заметил, как из пресловутой «разрубочной» доктора Вайнрауха вышла Эбби Хенли с больной рукой и заплаканным лицом.

Заметь он ее, Майкл бы подумал: «Ну, уж тебя-то я точно не поставлю в этот список».

И это был момент, чем-то похожий на встречу возле пианино или на школьной стоянке, если вы понимаете, о чем я, – странно об этом думать, но однажды он женится на этой девочке.

И вот он подошел к реке, и та оказалась сухой и резной, вырубленной в земле. Она рассекала округу будто рана.

На обрыве, спускаясь на дно, он заметил несколько в беспорядке валявшихся бревен, облепленных грязью. Словно гигантские занозы, косо торчащие и размочаленные, так ими распорядилась река; и Клэй почувствовал другую перемену.

Не более чем за пять минут до того он сказал себе, что никому не сын и не брат, но теперь, в последних лоскутьях света, здесь, в этой гигантской пасти, все его притязания на самостоятельность улетучились. Ведь как ты пойдешь к отцу, не будучи сыном? Как ты покинешь дом, не понимая, откуда ты? Вопросы карабкались рядом с ним, выбираясь на другой берег.

Услышит ли наш отец, как он идет?

Выйдет ли посмотреть, что за незнакомец там, в русле его реки?

Выбравшись из русла, Клэй старался об этом не думать: его трясло. Тяжелая спортивная сумка оттягивала спину, а чемодан дрожал в ладони, внезапно ставшей просто мальчишечьей.

Майкл Данбар – Убийца.

Имя и прозвище.

Клэй увидел его, стоящего в сумеречном поле перед домом.

Он увидел его, как видим мы, издалека.

Надо отдать юному Майклу Данбару должное.

Он обладал здоровым упрямством.

Он получил свой календарь с великими людьми, но лишь после того, как завербовал мать как помощника в поиске необходимых двадцати четырех женщин – в число которых он включил и саму Адель, объявив ее лучшей в мире машинисткой.

Это затянулось на несколько дней и потребовало стопки энциклопедий, но женщины, изменившие мир, нашлись в изобилии.

Мария Кюри, Мать Тереза.

Сестры Бронте.

(«Считается за трех?»)

Элла Фицджеральд.

Мария Магдалина!

Список длился без конца.

Но все же ему было восемь, и он был сексист, как любой мальчик его лет; в его комнату попали только мужчины. Только мужчины висели на стене.

И все же я должен признать.

В каком-то странном смысле это было даже мило: мальчик, в реальности живущий по тикающим часам потного городка, но располагающий при этом другим временем, где все, что могло заменить ему отца, – очерки о нескольких великих исторических личностях. По меньшей мере, эти люди год за годом будили его любопытство.

В одиннадцать он познакомился с Альбертом Эйнштейном, он кое-что прочел о нем. Он ничего не узнал о теории относительности (кроме того, что она гениальна), но ему полюбился старикан со страницы календаря с наэлектризованными волосами, высовывающий язык. В двенадцать он, укладываясь спать, представлял, будто тренируется в поднебесье вместе с Эмилем Затопеком, легендарным чешским марафонцем. В тринадцать изумлялся Бетховену, который играл, не слыша ни ноты.