Маркус Зузак - Глиняный мост

Как и остальные, Рори теперь знает, что случилось на заднем дворе тем ослепительным утром; как наш отец не смог, а вот Клэй как-то сумел. Он знает и остальное, про Кэри и Окружность; и все равно мы неизбежно возвращаемся к этому – как она нам тогда сказала, здесь, на кухне.

– Как там Клэй сказал про тот вечер? – спрашивает он каждый раз и несколько секунд ждет ответа.

– Он сказал, что ты своим ревом зажег ему пламя в глазах.

И Рори каждый раз улыбается.

– Я его стащил с того стула, на котором ты сидишь.

– Да знаю, – говорю я, – помню.

А я?

Что ж, я справился.

У меня ушло на это лишь несколько месяцев, но я читал книги Пенелопы – ее иммигрантские эвересты – и открывал письмо Вальдека; я выучил телефон Клаудии.

Потом в один из вторников я вообще не стал звонить, а отправился прямо в школу. Она сидела в том же кабинете, проверяла сочинения и, когда я постучал, подняла глаза на дверь.

Она улыбнулась чудесной улыбкой живущего.

– Мэтью Данбар, – сказала она, увидев на меня. Встала и, не выходя из-за стола, добавила: – Наконец-то.

По просьбе Клэя я ездил в Силвер.

Я побывал там много раз, и не однажды – вместе с Клаудией Киркби.

Поначалу мы с отцом осторожно обменивались историями – про Клэя-сына и Клэя-брата. И я рассказал ему то, что просил Клэй, – о том последнем разе, когда он видел Пенелопу девочкой, которой она когда-то была. Наш отец пришел в полное изумление.

Был момент, я едва не сказал ему; почти сказал, но сдержался: «Теперь я понимаю, почему ты ушел».

Но, как и многое другое, мы можем понимать такое, не проговаривая вслух.

Когда сносили трибуны стадиона Бернборо и снимали старую беговую дорожку из красной резины, мы почему-то перепутали даты и не увидели этого бесславного события.

– Все эти прекрасные воспоминания, – сказал Генри, когда мы пошли посмотреть на обломки. – Великолепный тотализатор!

Клички и мальчишки у беговой дорожки – запах вечных полумужичков.

Я вспомнил, как мы тренировались с Клэем, а потом с Рори и как Клэя ловили и ломали.

Но главное, конечно, – там Клэй с Кэри.

Их я вижу яснее всех.

Сложившиеся пополам, на финишной черте.

Еще одно из его святых мест, которое стало пустым, кода он его покинул.

Что касается святых мест, то Окружность, кстати, до сих пор существует.

Новаки давно уехали с Арчер-стрит, вернулись к прежней деревенской жизни. Но пока мэрия и строители не добрались до Окружности, здесь ничего не строят, и значит, это место поныне принадлежит Клэю и Кэри, во всяком случае, в моих глазах.

Честно говоря, я полюбил это поле, и, как правило, когда особенно скучаю по Клэю, выхожу туда обычно поздним вечером, и Клаудия меня там находят. Она берет меня за руку, и мы гуляем.

У нас две дочери, и они прекрасны – они не знают сожалений; они – звук и цвет моего «здесь». Вы не поверите, но мы им читаем «Илиаду» и «Одиссею», и обе они учатся играть на пианино. Я сам вожу их на уроки и занимаюсь с ними дома. Мы сидим вместе над клавишами с надписью ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ, и это я – тот, кто педантично надзирает. Я сижу с веткой эвкалипта и замираю, когда они бросают игру и просят меня:

– Пап, расскажи нам про Девочку-сбивашку?

И, конечно:

– Можешь рассказать про Клэя?

И что мне остается?

Что я могу сделать, кроме как опустить крышку пианино и приступить к рассказу?

И все истории начинаются одинаково.

– Однажды, в приливе прошлого Данбаров…

Первую зовут Мелисса Пенелопа.

Вторую – Кристин Кэри.

И вот теперь все подходит к этому.

Есть еще одна история, которую я теперь могу рассказать, чтобы уже оставить вас с миром. Честно говоря, это моя любимая история – о теплоплечей Клаудии Киркби.

Но это история и о моем отце.

И моем брате.

И об остальных моих братьях, и обо мне.

Знаете, однажды – однажды, в приливе прошлого Данбаров – я попросил Клаудию Киркби выйти за меня; я подарил ей не кольцо, а серьги. Это были маленькие серебряные полумесяцы, но ей они пришлись по душе, она сказала, что они необыкновенные. Еще я написал ей длинное письмо про все, что я о ней помню, о том, как мы познакомились, о ее книгах и как она была добра к нам, Данбарам. Я написал о ее икрах и о солнечном пятне посредине щеки. Я все это прочел вслух, стоя на ее пороге, и она плакала и сказала «Да» – но в следующую секунду она уже поняла.

Она знала, что у нас будут трудности.

Прочла на моем лице.

Когда я объявил, что нам придется подождать Клэя, она сжала мою руку и согласилась, что так и надо, – и незаметно пробежали годы. Годы лезли в гору, у нас родились дочери. Мы смотрели, как все складывается и меняется, и хотя мы боялись, что он вообще сюда больше не вернется, казалось, что, если мы будем ждать, это притянет его к нам. Когда ждешь, то возникает чувство, будто ты стараешься.