Маркус Зузак - Глиняный мост

Не сорок дней и ночей.

Но одно время, впрочем, было весьма похоже.

В первый день Клэй вышел из дому на ближайший поезд до Силвера, но остальные не допустили бы этого. Все впятером набились в мой универсал, и, конечно, Рози в багажном отделении.

За остальным присмотрит миссис Чилман.

В Силвер прикатили как раз вовремя.

Проезжая по мосту, мы глядели вниз.

Вода свирепо хлестала в опоры.

На крыльце под дождем Клэй думал о них: вспоминал места выше по течению, мощные стволы, и камни, и гигантские эвкалипты. Теперь это все трамбовала вода. Коряги и хлам кувыркались в потоке.

Скоро, казалось, уже затопило весь мир, и палуба моста скрылась в реке. Несколько дней вода только прибывала. Ее буйство завораживало: зрелище пугало до смерти, но трудно было не смотреть и верить.

Потом, однажды вечером, дождь прекратился.

Амахну еще ревела, но со временем гул стал утихать.

И пока еще не было ясно, устоял ли мост – или сможет ли Клэй его поистине достроить: пройти над этой водой.

День за днем текла бурая клокочущая Амахну, будто варился шоколад. Но на восходе и на закате появлялись цвет и свет – жар, потом гаснущий костер. Рассвет был золотым, и вода горела, а перед наступлением ночи она кровоточила во мрак.

Мы ждали еще три дня.

Выходили и смотрели на реку.

Играли на кухне в карты с отцом.

Глядя на Рози, свернувшуюся у печки.

Всем в доме не хватало места, потому мы разложили сиденья в машине: там спали мы с Рори.

Несколько раз Клэй возвращался в сарай, где на страже стоял Ахиллес и смотрел, как движется работа над картиной. Больше всего ему нравился беглый набросок – мальчишка в ногах эвкалиптов, – пока это не случилось, не пришло, в воскресенье.

Как всегда, он проснулся затемно.

Незадолго до рассвета я услышал шаги – кто-то бежал, шлепая по мокрой земле, – и тут же открылась дверь машины, и я почувствовал его сильную руку.

– Мэтью, – прошептал он, – Мэтью!

Потом:

– Рори. Рори!

И я моментально понял.

Это было в голосе Клэя.

И он дрожал.

В доме зажегся свет, и вышел Майкл с фонариком, двинулся к реке и тут же побежал обратно. Пока я выбирался из машины, он покачивался, но говорил четко, а на лице читались потрясение и недоверие.

– Мэтью, ты должен пойти.

Мост смыло?

Или нам нужно попытаться его спасти?

Но не успел я сделать и шага, на Амахну упал первый луч солнца. Я вгляделся в даль и увидел его.

– Господи, – сказал я, – И-исусе!

А потом:

– Эй! – позвал я. – Эй, Рори?

Ко времени, когда мы все собрались на бетонных ступенях крыльца, Клэй стоял на нижней и слышал свой голос из прошлого.

«Я приехал не из-за тебя», – сказал он тогда ему, Убийце, Майклу Данбару, но теперь, стоя на том же месте, думал иначе. Он приехал сюда из-за всех нас. Конечно, он не мог знать, что чудесное событие – это так больно.

Секунду он смотрел на собаку, которая сидела, облизывая морду, – и внезапно обернулся к Рори. Прошли уж годы – но он крепко врезал ему:

– Епт, Томми, этой псине обязательно так громко пыхтеть?

И Рори, в свой черед, улыбнулся.

– Пошли, – сказал он Клэю.

Самым мягким тоном, какой я у него слышал за всю жизнь.

– Поглядим все вместе.

Идем к реке и увидим.

Когда мы дошли, восход окунулся в воду. Вздувшаяся река горела; сияла рассветным шлейфом, и мост еще стоял под водой – невредимый и сделанный из него. Мост был сделан из Клэя. А вы знаете поговорку о глине, верно?

Мог ли он перейти Амахну?

На мгновение стать чуть больше, чем человеком?

Ответ, конечно, был «нет», по крайней мере на последний вопрос, – и теперь мы это увидели вблизи.

На последних наших шагах он их услышал, другие слова, сказанные ими здесь, в Силвере.

«Я умереть готов, лишь бы когда-нибудь достичь таких высот, как Давид…»

«Мы живем жизнью Рабов».

Теперь мечта воплотилась, и ответ дан.

Он не пройдет над этой водой – чудо, сотворенное из моста, – как не пройдет никто из остальных; потому что в пламени, объявшем своды, там, где камень и вода удерживали его стоя, был некто столь подлинный и чудесный, такой, что я не забуду.

Конечно, это мог быть только он.

Да, он – и он возвышался, будто статуя, так же уверенно, словно стоял на кухне. Он взирал на нас и жевал как ни в чем не бывало – с привычным выражением соломенной морды, – трепещущие ноздри, полное самообладание.

Вокруг него вода и рассвет; ноги погружены на дюйм – копыта в реке и на мосту. Пока он не собрался заговорить. Его стандартная пара вопросов сквозь жевание и мулья ухмылка.