Маркус Зузак - Глиняный мост

– Да не надо, Генри, оставь себе.

И Томми – малыш Томми.

Клэй положил руки ему на плечи.

– Она тебя встретит возле тилацина.

И так он простился почти со всеми; оставался один я.

Ради меня он готов был подождать.

И скоро он шагал между нами, как это часто бывает у мальчишек. Мы не боимся прикосновений – плечами, локтями, кулаками, – и вот он повернулся и оказался лицом к лицу со мной.

Сначала он ничего не говорил; просто подошел к пианино и молча поднял крышку. Внутри было ее платье, а еще «Илиада» и «Одиссея».

Неторопливо вынув книги, он подал их мне.

– Ну-ка, – сказал он, – открой верхнюю.

Внутри лежали два письма.

Первое – письмо Вальдека.

Второе – посвежее:

в экстренной ситуации

(например, опять книжки кончатся)

кк

Номер и подпись, кк.

Я почти уже посоветовал ему успокоиться на этот счет, но он заговорил первым:

– Читай все, что она тебе дает, но всегда возвращайся к этим.

Взгляд был яростным и горел огнем.

– И тогда ты однажды поймешь. Поймешь, что пора ехать в Фезертон и выкопать старую машинку, только надо точно отмерить расстояние, не то выкопаешь Мун или змею.

Он перешел на шепот.

– Дай слово, Мэтью, дай слово.

Так оно и было.

Тем же вечером он нас покинул.

Мы посмотрели, как он спускается с крыльца, пересекает лужайку и выходит на Арчер-стрит, и наши жизни продолжились без него. Иногда нам мерещилась тень или мы видели, как он бродит по улицам конных кварталов, – но мы же знали, что это не Клэй.

О том, как годы лезли в гору, я могу рассказать вот что.

У каждого была своя жизнь.

Время от времени приходили открытки из разных мест, где он, должно быть, работал – из Авиньона, из Праги, потом из города под названием Исфахан, – и, конечно, это были города с мостами. Моя любимая открытка – с видом Пон-дю-Гара.

Мы скучали по нему каждую минуту, но мы могли только оставаться собой – жили и своей жизнью; нападало уже одиннадцать лет с того дня, когда наш отец вернулся, чтобы спросить, не хотим ли мы построить мост.

Что до Томми, то за это время он вырос.

Поступил в университет, и нет, не на ветеринара.

Он социальный работник.

Он берет с собой на работу собаку по кличке О (вы, наверное, уже догадываетесь, что это означает), ему двадцать четыре. Он работает с трудными, запущенными детьми, но многие из них обожают эту собаку. Все его питомцы, конечно, жили вечно или жили вечно, пока не умерли. Сначала ушла золотая рыбка Агамемнон, потом – шагающий голубь Ти, потом – Гектор и, в конце концов, – Рози.

Рози было шестнадцать, когда она совсем перестала ходить, и все мы носили ее на руках. Вы не поверите, у ветеринара не кто иной, как Рори, сказал:

– Я думаю, она специально задержалась – ждала, понимаете?

Он посмотрел на стену и сглотнул. Ее назвали в честь неба и Пенелопы, эту собаку.

– Думаю, она ждала Клэя.

И только Ахиллес в Силвере по сию пору жив.

Похоже, это неубиваемый мул.

Томми живет рядом с музеем.

Потом Генри.

Ну а сами вы что предполагаете? Интересно.

Чего ожидать от брата номер три?

Он первым из нас женился и, что бы ни было, улыбнется. Он, конечно, занялся недвижимостью, но сначала скопил деньжат – выигрыши плюс сбережения.

Как-то, на одной из его знаменитых гаражных распродаж книг и пластинок, на Арчер-стрит появилась девушка с собакой. Ее звали Клео Фицпатрик. К некоторым людям все само плывет в руки, и Генри из таких.

– Эй! – позвал он, но сначала девушка в обрезанных шортах и рубашке и бровью не повела. – А кто это у тебя, помесь корги с ши-тцу, что ли?

Она сунула в рот пластик жвачки.

– Это келпи, болван.

Но я там был и сразу все понял.

Все отразилось в ее черных маслянистых глазах. Что характерно, она купила «Идиота» Достоевского и через неделю пришла опять. На следующий год они поженились.

Что касается Рори, то он, как ни странно, теперь ближе всех с отцом и часто ездит к мосту. Он по-прежнему грубый как рашпиль – или, как говорят люди вроде миссис Чилман, грубый как мешковина, – но годы обтесали острые края, и я знаю, как он всегда скучал по Клэю.

Вообще-то, вскоре после смерти миссис Чилман он переехал за город, недалеко: в Сомервилль, в десяти минутах езды. Ему нравится приезжать: посидеть в старом доме, выпить пива, от души посмеяться. Клаудия ему по душе, они болтают, но все же обычно мы сидим вдвоем. Мы вспоминаем Клэя, вспоминаем Пенни, передаем историю из рук в руки.

– Они ей дали шесть месяцев – сто восемьдесят с чем-то дней. Они ни хера не понимали, с кем связались.