Маркус Зузак - Глиняный мост

Победа.

Она так подумала, но не сказала вслух, и хорошо, что не сказала, потому что это была величайшая скачка, которую они видели, частью которой были, сидя на трибуне, и в мысли об этом, они знали, была своя поэзия.

Так близко, так близко, но все-таки нет.

Фотофиниш показал: ноздри Дамы Червей были впереди.

– На ноздрю! Твою ж маму, на ноздрю! – бушевал Пит в стойле, но теперь Макэндрю улыбался.

Увидев Кэри в обиде и печали, он подошел и оглядел ее. Почти осмотр. У нее мелькнула мысль, что сейчас он проверит у нее копыта.

– Да что за драная муха тебя укусила? Конь-то живехонек или нет?

– Он должен был выиграть.

– Ничего не должен! Мы ничего подобного не видели, что за скачка!

И это заставило ее поднять взгляд на него, посмотреть в суровые синие глаза огородного пугала.

– И к тому же в один прекрасный день ты на нем выиграешь Первую группу, договорились?

Что-то, похожее на счастье.

– Хорошо, мистер Макэндрю.

С этого момента для Кэри Новак, девчонки с Гэллери-роуд, ученичество начнется всерьез.

Она приступит с первого января.

Теперь она будет работать сутками напролет.

Времени не останется ни на что другое, ни на кого.

Теперь она все время в седле, больше проездок, больше тестов, и она станет молча умолять об участии в скачках. Но Макэндрю сразу сказал:

– Будешь меня колупать, вообще никогда не выставлю.

Она с радостью опустит голову, закроет рот и будет работать.

Что касается Клэя, то он уже все решил.

Он знал, что ей придется его оставить.

Он сумеет держаться на расстоянии.

Он уже запланировал снова начать самые суровые тренировки, и Генри был готов. Однажды вечером они сидели вдвоем на крыше, и в разговоре участвовала мисс Январь. Они добудут ключ от Сракиной многоэтажки и вернутся в Бернборо. Будут деньги и крутой тотализатор.

– Забились? – спросил Генри.

– Забились.

Они пожали друг другу руки, и это было к месту, потому что Генри тоже расставался – с этой женщиной выдающихся форм. Неведомо почему, но он так решил: сложил ее и опустил на покатую черепицу.

Вечером тридцать первого декабря Кэри и Клэй отправились в Бернборо.

Они пробежали круг по изничтоженной дорожке.

Трибуна на закате стала адским пожаром, но таким, в который охотно войдешь.

Они стояли, и он сжимал в руке прищепку.

Медленно вынул.

Проговорил:

– Теперь я должен тебе рассказать.

И выложил ей все, все те воды, что еще нахлынут. Они стояли в десяти метрах от линии финиша, и Кэри молча слушала; сжимала прищепку сквозь его кулак.

Доведя рассказ до последней точки, он сказал:

– Теперь ты видишь? Видишь? У меня был год, которого я никак не заслуживал. Год с тобой . Дальше нам вместе быть никак нельзя.

Он смотрел на заросшее поле и думал, что споров не будет, но Кэри Новак никому не давала себя одолеть. Нет, проигрывать могли лошади, но не Кэри; можно ее за это проклясть, но хочется полюбить, потому что она поступила вот как.

Она повернула к себе его лицо и взяла его в ладони.

Она взяла прищепку и покрутила в пальцах.

Медленно поднесла к губам.

Она сказала:

– Боже, Клэй, бедный малыш, бедный мальчик, бедный малыш…

Ее волосы занялись огнем от трибуны.

– Она ведь была права, Эбби Хенли, она сказала «чудесный» – ты что, не видишь?

Вблизи она была легкой, но чувственной, и ее призыв мог бы поднять умирающего; боль в зеленых глазах.

– Ты что, не понял, что я тебя никогда не брошу, Клэй? Ты что, не видишь?

Казалось, он вот-вот упадет.

Кэри крепко обхватила его.

Обняла и держала, и шептала, и он чувствовал все кости ее тела. Она улыбалась, и плакала, и улыбалась. Она сказала:

– Приходи на Окружность. В субботу вечером.

Она поцеловала его в шею и слово за словом вжала в него:

– Я никогда, никогда тебя не брошу.

И такими я и хочу их запомнить.

Я вижу, как она в Бернборо обнимает его, крепко-крепко.

Мальчик, девочка и прищепка.

Я вижу дорожку и пожар позади них.

В доме восемнадцать по Арчер-стрит я воспрянул духом, но не обошлось без грусти.

Клэй собирал сумку.

Мы немного постояли вдвоем на старом заднем крыльце. Там же на диване лежала Рози. Она спала на выпотрошенной шкуре кресла-мешка, которую мы, изодранную, постелили на диван.

Ахиллес стоял под вешалами.

Жеванием оплакивая потерю.

Мы стояли, пока небо не стало сереть, и вот – слаженность братьев, которые ничего не говорили, но знали, что он уезжает.