Маркус Зузак - Глиняный мост

Ее туманные глаза слегка расширились.

– А сколько у тебя братьев?

– Всего нас пятеро, – ответил Клэй. – И у нас пять животных, считая Ахиллеса.

– Ахиллеса?

– Мула.

– Мула?

Клэй уже немного освоился, и Кэри рубанула напрямую:

– Вы такого семейства никогда не видали.

Возможно, эти слова ранили Эбби – о жизни, которой у нее никогда не было, – и, чтобы разговор не принял опасного направления, никто больше не стал рисковать. Не заговорили ни о Майкле, ни о Пенни, и Эбби первая поставила чашку.

С неподдельной нежностью она сказала:

– Вот смотрю на вас, детки.

Покачав головой, она рассмеялась сама себе:

– Вы мне напоминаете меня и его.

Она подумала – Клэй это видел, – но не произнесла это вслух.

Сказала другое:

– Кажется, я знаю, зачем ты ко мне пришел, Клэй.

Она вышла и вернулась с «Каменотесом».

Книга была матовой и бронзовой, с надорванным корешком, но возраст только добавлял ей обаяния. За окнами темнело; она включила в кухне свет и сняла со стены возле чайника нож.

Бережно, на столе, провела разрез внутри, вплотную к корешку, чтобы вырезать самую первую страницу: ту, где справка об авторе. Затем она закрыла книгу и подала Клэю.

Что же до вырванной страницы – она показала им ее. И пояснила:

– Я оставлю ее себе, если вы не против.

И добавила:

– «Люблю, люблю и люблю», а? – Но тон ее был скорее меланхоличным, чем игривым.

– Пожалуй, я всегда знала, понимаете: эта книга не мне принадлежит.

Эбби проводила их до лифта, и они постояли в коридоре. Клэй сделал шаг и протянул на прощание руку, но Эбби отказалась ее пожимать и сказала:

– Давай лучше обнимемся.

Ее объятие оказалось неожиданным ощущением.

Она была мягче, чем выглядела, и теплая.

Клэй нипочем не сумел бы высказать, как благодарен он был ей за книгу и за тепло объятия. Он знал, что больше не увидит ее, что это всё. И в самое последнее мгновение, перед тем как лифт пошел вниз, он улыбнулся в щель между его сходящимися створками.

Он больше не увидится с Эбби.

Клэй, разумеется, ошибался.

Однажды, в приливе…

Да на хер…

В общем, на похоронах Кэри Новак мы сидели в церкви на задних скамьях, и он ошибался, думая, что его никто не видит, – ведь среди истинно скорбящих, и лошадников, и знаменитостей была одна женщина. У нее были мило-туманные глаза, безупречный костюм и сногсшибательная стрижка.

Дорогой Клэй,

Я так о многом жалею.

Надо было написать тебе много раньше.

Мне жаль, что так случилось с Кэри.

Вот я предостерегаю ее, что не стоит дерзить, а в следующее мгновение она подсказывает мне имя его собаки… а еще через минуту (хотя прошло больше года) церковь, полная народу. Я стояла в толпе у дверей и видела вас с братьями на задней скамье.

В какой-то миг я почти решила к тебе подойти. Жалею, что не подошла.

Когда вы вдвоем пришли ко мне, мне нужно было сказать вам, что вы мне напоминаете меня с Майклом. По тому, как вы держались рядом, было видно, вы были всегда на расстоянии вытянутой руки. Вы бы спасли друг друга от меня, да и от всего, что могло ей грозить. В церкви ты выглядел совсем убитым. Надеюсь, ты немного оправился.

Не буду спрашивать, где твои мать и отец, я знаю: то, что мы держим при себе, мы тщательнее всего прячем от родителей.

Не думай, что должен отвечать.

Не стану писать: живи, как она бы хотела, чтобы ты жил, но, может быть, живи как должен.

А ты, конечно, должен жить.

Прости, если я пишу не к месту, и, если так, пожалуйста, выбрось из головы.

Всего доброго,

Эбби Хенли

Письмо пришло через несколько дней после той ночи в Бернборо, когда он до рассвета простоял на дорожке. Кто-то принес его лично. Не было ни марки, ни адреса, только «Клэю Данбару»; бросили в ящик.

Неделю спустя он прошел через конные кварталы и через город, чтобы добраться до нее. Он решил не трогать домофон. Дождался кого-то из жильцов и проскользнул следом, поднялся в лифте на восемнадцатый этаж.

У ее двери он застыл, постучал лишь через несколько минут, и даже тогда робко. Она открыла, и его словно обожгло. Как прежде, мила и безупречна. Но ее тут же охватила тревога. Ее волосы и этот свет оказались гибельны.

– Клэй? – воскликнула она, шагая к нему.

Она была прекрасна, даже в печали.

– Боже, Клэй, какой ты худой.

Он собрал всю волю, чтобы снова не обнять ее, не замереть в тепле у нее на пороге – он удержался, он не мог этого себе позволить. Он мог поговорить с ней, вот и все.