Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Вдруг входная дверь настежь распахнулась, и в проеме, как в портретной раме, нарисовался запыхавшийся Федор. Тревожным взглядом окинул компанию, перевел дыхание.

– Леха, выручай. С женой худо. Приспело. Ни одной машины. «Скорая» в логу застряла, как на грех… – шепотом выругался.

– Ой, – Ольга прижала пальцы к губам. – Так по срокам?

– Я откуда знаю ваши сроки! В больницу надо, а не на чем. Не на мерине же трясти!

Огурец уже расстегнул белую рубашку.

– Ольга, давай штаны рабочие и сапоги. Да быстрей, мама, быстрей шевелись, родимая.

– Давай я тоже с вами. Вдруг сядете?

– Не, Ваньша, в тебе весу чуть не центнер. Вальку лучше, давай переодевайся. Сядем, толкать будешь. Давай, давай, чего телитесь.

В доме поднялась суматоха. Через несколько минут Огурец выгонял своего «жигуленка» из гаража. Валька и Федор сели в машину. Мотор взревел, и рядом с размочаленной дорогой, на сравнительно сухой обочине, четко отпечатались следы узких колес.

– А у меня пельмени еще, – растерянно сказала Ольга. – В холодильнике. Может, сварим.

– Да ладно уж, Оля, какие пельмени, – вздохнула Любава и стала прежней. – Да и поздно. На работу завтра. До свидания.

Она пошла следом за машиной, ступая на след узкой колеи. Иван тоже попрощался с Ольгой, заскочил еще в дом, захватил Любавин плащ.

Белая речка купалась в сумерках. Смешанные с легким прорывающимся дождем, со слякотью и мокретью, сумерки были угрюмы и тяжелы. Иван догнал Любаву, накинул ей плащ на плечи и пристроился рядом, стараясь приноровиться к ее быстрому, словно летящему шагу. Молча они прошли улицу, молча свернули в переулок.

– Любава, что с тобой сегодня?

– Ничего. В том-то и дело, что ничего со мной нет. Ничего и никого. – Она усмехнулась, и эта усмешка только была не ее, не Любавина, потому что раньше она никогда так не усмехалась – безразлично и тускло.

– Да что с тобой, объясни?

Он взял ее за руку, но Любава тут же дернулась и побежала к калитке. Догонять ее Иван не стал, понимал – бесполезно.

Половину дороги до центральной усадьбы, где была больница, проскочили лихо – по полю. Маленький, юркий «жигуленок» ловко вилял между колдобинами, осторожно заползал на бугры и так же осторожно сползал с них. Земля здесь была твердой. А дальше – овраг, будь он неладен, узкий, неглубокий, а не перескочишь. Как ни крути, надо выбираться на трассу, разъезженную и разбитую. Огурец вывернул руль вправо, подбросил газу, и «жигуленок», надсадно подвывая, стал царапаться вверх. Огурцу было легче – делом занят. А вот Вальке… Вжав голову в худые плечи, согнувшись, он затих на переднем сиденье, боялся взглянуть назад и едва удерживался, чтобы не заткнуть уши. Татьяна кричала надсадно, тяжело, на одной протяжной глухой ноте. Валька такого крика еще ни разу не слышал. По телу ползли противные мурашки, словно его окунули в холодную воду. Федор неловко на руках держал голову Татьяны, а она выгибалась, стараясь ее вывернуть. Рожала она всегда тяжело, видно, и в этот раз будет не легче.

– Ничо, Татьяна, ничо, Татьяна, ничо, ничо… – скороговоркой бубнил Федор, крепче сжимая голову жены большими, тяжелыми руками и стараясь не глядеть на ее побледневший лоб с серыми родовыми пятнами и крупными каплями пота, на ее раскрытый, словно провалившийся рот. Крик бился в тесной кабине и глушил звук мотора.

Огурец выжимал из своей коробочки все, что она могла. Летели ошметки грязи. Ветровое стекло было черным, дворник не успевал его чистить.

– В бога мать! – не разжимая зубов, по-черному ругался Огурец. – Да когда здесь дорога будет? При коммунизме?

Черная жидкая лента ползла и ползла под колеса. Казалось, что ей не будет конца, как и крику Татьяны. А проехали-то всего несколько километров. «Жигуленок» начал скрести днищем и скоро встал. Пытаясь выехать, Огурец дергал его то назад, то вперед. Ни с места. Лишь колеса, выбрасывая дымящимися шинами грязь, оседали все глубже.

– Вылазь, мужики, приехали.

Федор достал из-за спины подушку, осторожно уложил на нее голову Татьяны и открыл дверцу. Валька уже выскочил. Вдвоем они уцепились за скользкое, грязное железо, напряглись до дрожи в коленях, и машина нехотя, медленно-медленно стала продвигаться. Вытолкали на более-менее сухое место. Огурец с разгона прогнал ее еще несколько метров и остановился.

Федор первым шагнул к машине, но вдруг в звуках, ставших уже привычными – гул мотора, чавканье грязи, непрекращающийся крик Татьяны, – уловил еще один. Кто-то всхлипывал. Обернулся. Валька шел следом за ним, размазывал грязь по лицу и вздрагивал плечами.