Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Иван все удивленней смотрел на председателя. А тот, словно ничего не замечая, продолжал:

– Открывает батя ворота, а они в ограду. Он сначала растерялся, а потом сообразил: одну пропустил, а вторую пинает деревяшкой и уполномоченному жалуется: повадилась вот соседская свинья, лезет и лезет… – Веня невесело усмехнулся. – Как сейчас, вижу. Недавно сход проводили, чтобы люди личным хозяйством занимались. Но вкус-то у них уже отбили. Понимаете, Иван Яковлевич?

– Это я понимаю. Только к чему вы?

– Не догадался. А я вот догадываюсь, о чем ты думал. Думал ведь так: кто Прокошина воспитал, тот пусть с ним и мается, кто приучил за гектары деньги платить, а не за урожай, тот пусть и выправляет дела, кто людей распустил, деревню обезлюдил, тот пусть и мается. Главная наша беда, Иван Яковлевич, в том, что мы хорошо знаем прошлые ошибки. И знаем их частенько не для того, чтобы по новой не делать, а чтобы все на них сваливать. У меня тоже иногда такое бывает – взять бы старого председателя за грудки и набить ему морду. Но от этого ровным счетом ничего не изменится. Переделывать и хозяйствовать по-новому нам. Больше некому. Не сделаем – землю псу под хвост пустим. Вот так и настраивайтесь: хотите что-то изменить – докажите, что звено выгодно. На деле. Где-то читал: мало объяснить мир, надо его переделывать. Я, наверное, сумбурно и неясно говорю?

– Нет, я все понимаю. – Иван пошевелился на своем сиденье, отвернулся и стал смотреть в боковое стекло на медленно проплывающее мимо хлебное поле. – Я хорошо понимаю, Вениамин Александрович.

– Вот и прекрасно. Больше к этому возвращаться не будем, а неудачу вашу возьмем в помощники для опыта. Вот и приехали.

Веня остановил машину на краю хлебного поля, открыл дверцу и вышел из кабины. Иван поспешил за ним.

– Ваньша, давай через часок ко мне подваливай.

– Зачем?

Огурец развел руками и состроил жалостливое лицо. Вплотную подошел к Ивану и стал его озабоченно разглядывать.

– Не придуряйся, чего надо?

– Память-то у тебя, паря, девичья стала. Ни шиша не помнишь. Сегодня твоему товаришшу двадцать семой годок стукнул. От сюда прямо. – Указательным пальцем он показал себе на лоб.

– Как бы он последнее оттуда не вышиб.

– Обижаешь, начальник. Идем только на плюс.

– Оно и видно. Кто еще будет?

– А Вальку еще позову. Дата не круглая, да и гулять шибко, сам понимаешь, не тот случай.

– Ладно, приду.

…В доме Огурцовых заливался баян. Сам хозяин, принаряженный и торжественный, сидел в переднем углу, а дочка его, растопырив тонкие ручонки, самозабвенно танцевала. Ни она, ни отец не заметили гостя – так были заняты своим веселым и, казалось, единственно важным делом. Иван остановился у порога, смотрел на детские ручонки, на быстро крутящиеся ножки в легоньких сандалиях и голубых носках, на алое от восторга личико, на большой белый бант, и в груди у него тоскливо замирало. Особенно обостренно ощутил он сейчас там пустоту, которая должна быть заполнена. Черт возьми, эти ручонки, этот бант, съехавший на ухо… Иван дернулся, как бы отстраняясь, и громко, притворно стал кашлять.

Огурец сдвинул баян, дочка, тяжело дыша, остановилась, перевела дух и направилась к зеркалу поправлять бант.

– Начальству – первое место, садись по правую руку.

Стол был уже накрыт. Иван присел рядом с именинником, еще раз огляделся, спросил:

– А где хозяйка?

– Хозяйка-то? – Огурец отвел в сторону хитроватый взгляд и стал застегивать на баяне ремешок. – К соседям дунула, перец там у нее, что ли, кончился…

Иван заметил и хитровато отведенный в сторону взгляд, и что голос у Огурца был немного загадочный, заметил, но расспрашивать не стал. Надо будет – Огурец сам выложит. И только тут вспомнил, что он совсем забыл о подарке, пришел с пустыми руками. Надо же! Магазин уже закрыт, и дома ничего подходящего нет. Иван машинально глянул на часы: да, магазин закрыт. Часы у него были командирские, со светящимся циферблатом и фосфорически поблескивающими стрелками. Еще с армии. Огурец, обожавший разные необычные вещи, не раз на них заглядывался. Иван без сожаления расстегнул потрескавшийся, залоснившийся от пота ремешок и протянул часы.

– Держи. Будь здоров и не чихай.

– Ну, Ваньша, ты даешь. Ни себе чего. Не жалко?

– Держи, держи.

– Смотри, мы люди не гордые, не откажемся.

Огурец взял часы, в тумбочке отыскал новый металлический браслет, приспособил, застегнул на руке, и Иван – в который раз уже! – подивился. Все, что надевал на себя и что носил Огурец, сидело на нем как-то по-особенному, красиво и ловко, даже обычная и затрапезная фуфайка. И большие часы со светящимся циферблатом как нельзя лучше подходили к его неширокой жилистой руке.