Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Земля лежала усталая, обессиленная и умиротворенная, как женщина после тяжелых, мучительных родов. Все, что вызрело в ней, она отдала. Переживала теперь тот сладкий, особый момент облегчения, который дается только после соленых праведных трудов. Благость царила на убранных пустых полях, в притихших березовых колках, в их пожухлой, срывающейся листве, в аспидно-черных пашнях с ровными рядами уложенной в скирды соломы, и в самой деревне, на ее центральной улице и в узких переулках.

Заканчивали свои дневные дела, готовились отходить ко сну и сами жители Белой речки.

Горели еще окна в избе Евсея Николаевича. Хозяин поставил последнюю точку в предложении, закрыл толстую общую тетрадь, исписанную до последнего листочка, протер усталые, натруженные глаза и вслух повторил последнюю фразу: «Не ленись, не пей, не воруй, не трепись языком без дела. Простое правило. Вот когда оно дойдет до каждого человека, тогда и наступит настоящая жизнь». Евсей Николаевич очень хотел верить, что правило дойдет до каждого человека и что настоящая жизнь наступит.

Мирно спали на летней кухне Федор и Валька. Пришла Татьяна, зажгла свет, посмотрела на них, осторожно поправила одеяла и неслышно закрыла за собой дверь.

У Анны Акимовны болели руки. Она не спала, сидела за столом, ждала Вальку и не знала, как удобней их положить.

Плакала Боярчиха в пустом большом доме.

Всхлипывал Гриша Нифонтов, тыкался в конюховке из угла в угол, запинался за хомуты и за вожжи и никак не мог вспомнить – какую же песню пели они с Анной, когда ездили за вениками.

Огурец весь вечер рассказывал дочке сказки. Его сказки нравились ей больше, чем книжные, и она просила: «Еще, ну еще одну». Приморившийся Огурец отказать был не в силах и усаживал Бабу Ягу на свой комбайн, заставлял работать, Кощей на Змее Горыныче пахал огороды, а Иван-дурак ездил на «Колхиде» и развозил ребятишкам подарки. Ольга, разобрав постель, подала команду спать, и дочка, вдруг выпростав из-под одеяла тонкие теплые ручонки, обвила Огурца за шею и в самое ухо жарко ему шепнула: «Папа, я вас больше всех люблю, крепко-крепко, тебя и маму». И уснула сразу же – тихая, счастливая. У Огурца неожиданно защекотало в носу, он заморгал глазами, схватил со столика папиросы и выскочил на улицу.

– Ты что? – спросила Ольга, выходя следом за ним и присаживаясь рядом на крыльце.

Огурец ничего не ответил, положил ей голову на колени и замер.

В доме у Завьяловых тоже горел свет. За столом сидели Любава и Яков Тихонович. Они ждали Ивана.

А Ивану было страшно возвращаться в деревню – какая новость его там ждет? С половины дороги он повернул обратно. В поле. Бросил мотоцикл, упал на колючую стерню возле кучи соломы, раздвинул жесткие, коротко обрезанные стебли и ухом приложился к остывшей уже земле. Родной и горькой. Это была его земля. Она жила. Даже сейчас, осенью, из нее ясно шел густой гул, будто кровь катила по жилам тугими, размеренными толчками. Без остановки, не зная ни дня ни ночи. Мощному движению не было конца, оно было вечным, как и сама жизнь.

Иван лежал, широко раскинув усталые руки, слушал землю, и ему виделась длинная вереница знакомых людей, ни разу не виденных им воочию, но знакомых. Они возникали и безмолвно шли перед ним: вечные пахари, воины, плотники и ямщики. Шли твердо, сосредоточенно, как ходят только рабочие люди, знающие себе цену. Иван узнавал каждое лицо, как узнавал и старую женщину, шедшую впереди всех, ее длинную, до пят, посконную рубаху, ее белые волосы, рассыпанные по плечам, ее легкую, сноровистую походку. Иван всматривался в знакомые лица и ясно понимал, что все эти люди – отдельные, но крепко зацепленные друг за друга звенья прочной и нерушимой цепи. Она складывается и тянется из года в год, из века в век. И вот сейчас, когда они пройдут, ему надо подняться и замкнуть последнее звено. Замкнуть, зная, что живет он не только свою собственную жизнь, но еще и вмещает в себя сотни других жизней, прожитых до него, их радости, горести и неосуществленные надежды. Кровь ушедших бродит в нем. Значит, не напрасным и не зряшным был путь, пройденный до него, и надо сделать все, чтобы твои помыслы, твои беды и радости отозвались в тех, кто пойдет следом.

Короткие минуты длилась эта картина, похожая не то на сон, не то на явь. Но Иван нисколько не удивился ей. Он ждал ее. Ждал, чтобы постигнуть самый высокий, самый затаенный смысл той работы, которую он делал на земле.

Он поднялся, завел мотоцикл, и длинный жесткий луч фары просек белесую дымку, поднимающуюся над полем, прямо лег на маленький неубранный клочок пшеницы. Иван катил мотоцикл вперед, жесткий луч тоже продвигался вперед, и, когда он достиг края неубранного хлеба, Иван остановился. Стоял и смотрел. Завтра взревут моторы, и здесь останется лишь рыжая стерня. Завтра…