Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

А еще Виктор знал, что сначала ему надо увидеть березки. Когда он увидит их, стоящие чуть на отшибе, он обязательно доберется до леса. И тогда – выживет.

Дрожали и подсекались ноги, каждый шаг давался с великим трудом, будто груз неимоверной тяжести гнул книзу. Устоять бы под ним, удержаться. Виктор напрягался до стона и снова падал, со всхлипом разевал рот, чтобы глотнуть воздуха, но вместо воздуха захлебывался мерзкой, вонючей жижей.

А вокруг – никого. Выплюнув изо рта черные сгустки, он перевернулся на спину, хотел увидеть над собой небо, но и неба над ним не было. Пустота бездонная. Он смирился, что выхода ему отсюда не будет. И лежал теперь спокойно, дожидаясь последней минуты, уже равнодушно чувствуя, как зализывает его, тянет вниз жидкая, но цепкая, с дьявольской силой, черная грязь. Обреченно закрыл глаза. Прислушался, как бухает сердце. Реже и глуше. И тут ему захотелось подумать и вспомнить. Прикоснуться к чистоте и свету. В последний раз. Но глаза застилало туманом, грязь плотно и надежно держала за руки, за ноги, сковывала тело, и светлого он вспомнить не мог. Совсем другое накатывало: из серого полумрака выплывало темное от страха и боли Любавино лицо с остановившимися неживыми глазами. Когда оно таким было? «Да не этого я хочу! Не хочу я это вспоминать!» – хотел закричать Виктор, но только хриплое, невнятное бульканье вырвалось изо рта. А Любавино лицо приближалось вплотную. Он вспомнил. Оно было таким, когда он ее бил, когда она, защищаясь, поворачивалась к нему боком, а его кулак натыкался на что-то мягкое, зыбкое, и он, в одержимости злобы, хотел это мягкое, зыбкое пробить насквозь. Да ведь это была жизнь, жизнь его ребенка – запоздало и горько услышал он, словно не от самого себя услышал, а кто-то сказал ему со стороны. И он пробил эту жизнь. Вдруг, подпрыгивая, дергаясь, перед его усталыми, измученными глазами замелькали, закружили странные картины с цветом, запахом и звуком: тесная кабина с бензиновым перегаром, молящий крик, бьющий в уши, тугие мешки с зерном и еще какие-то ветки, тоненькие, жидкие, пытающиеся выпрямиться, ветки на стройных стволах, а стволы у основания затесаны топором и мертвы.

Он попытался еще раз вырваться, дернулся, закричал. Все исчезло. Скорей бы окончательно засосала грязь и он бы затих, успокоился под ее толщей и в ее мерзком запахе. Но что это? Кто-то вытаскивал его. Сильными, короткими рывками поднимал вверх, пытаясь поставить на ноги. Вырвал, поставил. По лицу заскользила суровая материя, стирая грязь. Он с трудом разлепил глаза.

Высокая костистая старуха в длинной белой рубахе, с растрепанными седыми волосами держала его и не давала упасть. Крепкие руки вцепились в плечи, и от них будто вливалась новая сила. Он сделал первый шаг, тяжелый, мучительно-маленький, словно неразумный ребенок, только-только начинающий ходить. Качнулся, но крепкие руки помогли устоять. Тогда он сделал еще один шаг. Снова его мотнуло, уже в другую сторону, и снова крепкие руки не дали упасть. Он даже не подумал, не задал себе вопроса: откуда появилась эта старуха? Кто она? Он ухватился за нее, как тонущий судорожно хватается за спасательный круг, нутром чувствуя, что спасение близко.

Грязь была такой же цепкой, липкой, и по-прежнему несло от нее нестерпимой вонью, но что-то уже маячило впереди, брезжило и давало надежду.

Долгим-долгим показался Виктору путь. Но было легче, он знал – спасется. Еще немного, а там – березки. Он не заметил, когда пошел без поддержки. Вот сейчас – березки. И он их увидел: жиденькие сухие ветки с нераспустившимися почками, корни отрублены, а комли аккуратно затесаны. Значит, не будет ему спасения? Виктор в страхе оглянулся назад – где же старуха? Но она уже уходила в глубину поля, спокойно, неспешно, словно уплывала. Ее белая рубаха таяла, исчезала, как тает и исчезает туман.

Виктор упал прямо к изуродованным березкам, заорал без слов, вкладывая в свой неистовый крик и ужас, и мольбу, и надежду на прощение и спасение.

Усталый, глухой голос откликнулся ему:

– Думаю, будет жить.

Виктор сразу обмяк, успокоенно вытянулся на твердой, сухой земле, горько и тихо спросил:

– А как? Как жить?

Еще одна ночь неслышно легла на Белую речку. Темная и прохладная сентябрьская ночь. Она принесла с собой неясные шорохи, сонные бормотания и надежду на доброе солнечное утро.

Отполыхали далекие зарницы, отгорели на высоком небе яркие лохматые звезды, проплыла и исчезла легкая паутина бабьего лета – начиналась настоящая осень.