Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Вот и переулок. Девятый дом по левому порядку, мокрый штакетник, низенькая калитка, высокое крыльцо. Окна беспросветно темны. На легкий стук злым и хриплым голосом откликнулась соседская собака. И сразу же распахнулись двери. Мать не спала.

Он ждал звонка. Злого, настырного, влезающего в уши, сталкивающего с койки на холодный пол в самый сладкий час раннего утра. Но звонка не было. Сроки, когда он должен пронзительно зазвенеть, прошли, а Виктор продолжал спать. Разбудил его тихий, почти неслышный вздох. Он скорее почувствовал его, чем услышал. Медленно открыл глаза. Над ним, низко склонившись, сидела мать. Он сразу вспомнил, что подъем по звонку остался в прошлом, и еще вспомнил вчерашнюю дорогу, пустую и грязную, темную деревню, лай собаки, первой откликнувшейся на его стук, долгий ночной разговор с матерью и невеселую новость о Любаве.

Мать плакала. Смахивала кончиком платка слезы с дряблых щек, вздыхала и ниже склонялась к лицу сына. Когда он во сне морщился и плотно сжимал губы, она тоже морщилась и хмурилась. И проснулась, казалось, вместе с ним, обрадованная, как и он, что плохое осталось в прошлом и не надо его ворошить, ведь вот оно – настоящее: сын вернулся домой, отдохнул с дороги, открыл глаза и улыбнулся, выдернул из-под одеяла руки и тянет их, как в детстве, к ней. Когда Виктор был маленький, он любил играть ее густыми волосами, уложенными в косу, пухленькими пальчиками расплетал ее и перебирал, а она замирала и впитывала в себя нежные прикосновения. И сейчас, положив голову в сильные, шершавые ладони сына, она тоже была счастлива, может быть, даже счастливей, чем раньше.

– Наконец-то… Вернулся. Я думала, у меня и слезы кончились, а вот видишь… плачу…

– Не надо, живой, здоровый, руки-ноги на месте. Проживем!

– Проживем, Витя, конечно, проживем. Ты, может, поспишь еще? Или есть хочешь?

– А сколько время?

– Да обед уж, обед.

– Вот это я дреманул. Нет, вставать надо.

– Я тогда на стол быстренько соберу.

Виктор долго осматривал комнату. Трогал руками вещи, стены и ничего не узнавал. Вроде те же стены, те же окна, та же мебель на своих местах, но все чужое. Чужое, потому что не было Любавиных вещей. Именно ее платьев, женской мелочи на трельяже не хватало, чтобы дом был как дом. А раньше он даже внимания не обращал на это и не задумывался. Вот уж точно: что имеем – не храним, потерявши – плачем. Ну нет. Плакать он не станет. К черту! Как искра, упав на сухую солому, мгновенно высекает яркое пламя, так и мысль, что он не будет убиваться, разжигала в Викторе злость. Он с радостью отдавался ей в руки, судорожно искал какого-нибудь действия – ударить, разбить, разломать. Он выскочил на крыльцо под резкий холодный ветер. Остыл под ним, отошел и внимательно осмотрелся.

Погода за ночь круто переменилась. Тучи исчезли, от вчерашнего дождя не осталось и следа. Поднималось солнце и вместе с ветром, еще не потеплевшим, сушило землю. Может, и в его жизни, круто и резко, еще все переменится?

Виктор вернулся в дом. Старательно выбрился, умылся, открыл шифоньер и, не торопясь, с удовольствием, надел чистую, выглаженную рубашку, старательно вычищенный костюм, тонкие нейлоновые носки – все, от чего он успел отвыкнуть. Мать ждала его за столом. У Виктора больно сдавило сердце: как же подкосил ее этот год!

– Садись, ешь хорошенько.

Она подождала, пока он поест, подождала, когда он выкурит сигарету, и только после этого задала главный вопрос, который мучил ее:

– Витя, с Любой-то как?

– Не знаю, мать. Пока ничего не знаю. Поглядим.

– Ради бога, сынок, не натвори только. Прошу тебя. Я ить больше не выдюжу.

Виктор угрюмо молчал, глядел в пол, на его щеках, чисто, до синевы выбритых, ходили желваки.

Первым, кого увидел Виктор, выйдя после обеда из дому, был Гриша Нифонтов. Сгорбленный, потухший Гриша потерянно брел по обочине дороги, загребая землю обшорканными носками кирзовых сапог. Смотрел себе под ноги, потому что остальной свет был ему сейчас не мил.

Виктор окликнул его. Гриша вскинул голову, долго, не мигая смотрел мутными, ничего не понимающими глазами, наконец признал:

– Витька, ты, что ли?

– Непохож?

– Да нет, похож вроде. С возвращением, значит. А я вот… – Гриша захихикал, прикрывая рот ладошкой. – И вот, понимаешь, того маненько… перебрал вчера.

Черт возьми, криво усмехнулся Виктор, ничего в родной деревне не изменилось. Все прежнее, скучное и до тошноты знакомое. Сейчас Гриша, хихикая и прикрывая рот ладошкой, будет просить на опохмелку, а его благоверная, если узнает, вечером прибежит ругаться… длинная история.