Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

– Так это, Витя… – Гришины глаза ожили и заблестели. – За встречу полагается…

Минуту назад Виктору даже в голову не приходило опохмелять Гришу. Но неожиданно, как у него это часто случалось, появилась мысль, что честнее всех о Любаве, о деревенских разговорах сможет рассказать Гриша. Деревенские разговоры, он знал по опыту, бывают самыми верными. Кивнул и зашагал к магазину, слыша за спиной тяжелое, прерывистое дыхание и шарканье сапог. Гриша не отставал. Но в магазин не пошел, остался за углом. Тоже знакомо – боится показываться на глаза продавщице, которой задолжал.

Виктор поднялся на крыльцо, толкнул широкую дверь, обитую войлоком, и шагнул в полутемный и тесный магазин. В нем, к счастью, никого, кроме продавщицы, не было, а значит, не было любопытных взглядов и вопросов. Из магазина вышел с вином. Гриша, как тень, возник за его плечом.

– Куда?

– Да лучше вон в садочек.

За магазином был небольшой садик. Там среди кустов, на чурках, поставленных на попа, они обосновались. Виктор налил Грише, подождал, пока тот отмяк, и стал расспрашивать. Если бы он знал, что несколько лет назад, точно так же Иван расспрашивал Огурца о Любаве, он бы, наверное, над самим собой посмеялся. И еще бы раз подумал, что ничего нового в деревне нет.

Гриша унял дрожь, уловил в теле живое тепло и захлебывался от благодарности. Понимал, что чем хуже скажет о Любаве с Иваном, тем больше угодит Виктору, и, может быть, таил надежду, расколет его еще на одну бутылку.

– Ванька-то хвастался, – хихикал Гриша, уже не прикрывая рот ладошкой и показывая редкие уцелевшие зубы, – хвастался, будто он еще при тебе с ней крутил. Витька, говорит, мне тьфу! Надо будет, снова посажу.

Виктор сидел, опустив большие, крупные руки между колен, иногда сжимал их в кулаки и сразу разжимал. Гриша мельком увидел его руки, стукнуло в голове неожиданно трезво – что-то я не то несу… Но накатила новая волна дурмана, захлестнула, и он говорил, уже сам не зная что. Язык тяжелел и ворочался неуклюже. Гриша понес всякую ахинею. Виктор оставил ему недопитую бутылку, поднялся.

Сам того не подозревая, Гриша разрешил сомнения Виктора Бояринцева. Ведь тот всегда был уверен, что Любава лучше его, и это всегда мучило. Но вот оказалось, что и она такая же, как все. Потаскуха. Из-под мужа – да под мужика. Значит, он имеет теперь полное право распоряжаться так, как хочет. Он им покажет веселую жизнь. Злоба, тщательно вскормленная за длинный год, цепко брала его в свою узду и правила, как хотела.

А день разгулялся. Стихал ветер, солнце старательно сушило землю, и в воздухе было предчувствие, что благословенные дни бабьего лета еще не кончились, просто их разорвали неожиданные дожди на две половины. Некоторые хозяева начали копать картошку. Слышны были глухие стуки и звон ведер, пахло сухой картофельной ботвой и разрытой землей. Все это Виктор видел, во все вслушивался, но знакомые картины и запахи ничего, кроме скуки, у него не вызывали. Он даже испугался – неужели за целый год не соскучился по этим домам, переулкам и огородам? Выходит, нет.

Шел Виктор в контору, надеясь увидеть там Любаву. Но встретил не ее, а Якова Тихоновича. Столкнулся с ним в дверях, нос к носу. Несколько секунд в упор они смотрели друг на друга. Первым посторонился, уступая дорогу, Яков Тихонович.

– Ко мне?

Виктор кивнул.

В маленьком и тесном кабинетике с застойным запахом табака Яков Тихонович сел за стол и, по-прежнему глядя Виктору прямо в глаза, отрывисто спросил:

– Зачем пришел?

– Как зачем, Яков Тихонович? На работу надо определяться. Наказание свое я отбыл, а вы обязаны обеспечить меня работой.

– Прямо-таки обязаны? И какую работу надо? Пыль с пряников сдувать?

Рыжие, прокуренные усы Якова Тихоновича дергались. Не глядя, он шарил по столу руками и, не глядя же, перекладывал с места на место листочки и сводки. Виктор был спокойней.

– Ладно, поехали.

– Куда, Яков Тихонович?

– На кудыкину. Поехали, говорю.

Он посадил Виктора рядом с собой в кошевку и так огрел концом вожжей по широкой спине Пентюха, что тот с места взял рысью. Через несколько минут они были уже на околице. Виктор понял, куда его везет бригадир, кисло усмехнулся. Он и раньше-то редко улыбался, а за этот год отвык совсем и теперь мог только усмехаться, опуская вниз уголки красивых губ.

Возле березок Яков Тихонович остановил Пентюха, вылез из кошевки и потянул за рукав Виктора.

– Слезай. И скажи мне одно, поясни – зачем? Не понимаю я. Объясни.