Лора Докрилл - Широкая кость

Звук резонирует, как будто ударили по камертону и мы все почувствовали укол ее боли.

Готовый завтрак знакомо пахнет детством. Овсяный запах, сладкий и уютный, как одеяло. Будто снова стала маленькой.

Когда мама в первый раз произносит эти слова, я не сразу осознаю, что она говорит:

– Дав. Тебе придется привыкнуть к тому, что некоторое время ты проведешь в кресле.

– В кресле? – Лицо Дав перекашивается. Такого она не ожидала, и ее потрясение действует на маму, как пощечина. Мама чуть не плачет, но сдерживает слезы. Это выглядит как если тебя одолел кашель в театре, где ты зажат рядами других людей, потеешь, нервничаешь и жалеешь, что не решаешься дать себе волю и кашлять, кашлять, кашлять до рвоты. Мама загоняет слезы внутрь.

– В инвалидном кресле, милая, совсем недолго… – И повторяет, уже без лишних слов, твердо и громко, прокашлявшись, так что и сама слышит, что говорит: – В инвалидном кресле.

Дав не двигается. Ее лицо сердито нахмурено. Она опускает глаза, боясь смотреть на нас. Я беру ее за руку – ладошка безжизненно мягкая, как дохлая мышка.

– Совсем недолго, Дав, у тебя ведь сломаны ноги. Кости должны…

Я встреваю, не в состоянии сдерживаться.

– Брось, мама, ты ведь пока не позволяешь ей ходить. Пусть походит, посмотри сначала, что получится! Подними ее с постели и увидишь.

– Блюбель, – рявкает мама. Но я продолжаю настаивать.

– Нет! Мама, ты не даешь ей попробовать. Дома она будет в полном порядке. Ели позволить ей встать, вот увидишь, она будет бегать….

– Блюбель. ХВАТИТ! – вопит мама, и я наконец замолкаю.

Я отворачиваюсь и плачу. От злости. Ушам своим не верю. Конечно, с Дав все в порядке. Это же Дав! Ей не нужно никакое кресло. На кой ляд ей кресло?

– Ничего, Биби, – говорит Дав; слезинка тихо стекает по щеке. Папа крепко держит ее за руку. – Пока я даже не представляю, как это – ходить.

Мой мозг выпрыгивает из черепа, как камера на пружине, рентгеном просвечивая ее тело: головоломка сломанных костей, детская железная дорога, где не хватает одного звена. Раненая птичка, смятая рукой великана. Она сломала обе ноги.

Дав закрывает глаза и отключается от внешнего мира.

В дверь тихонько стучат, входит врач – довольно симпатичный, со щеточкой усов и добрыми голубыми глазами. На лице извиняющаяся улыбка.

– Ну как мы тут поживаем? – спрашивает он свистящим шепотом.

Мы? Нет, не мы. Я его игнорирую.

Я поворачиваюсь к маме и умоляю:

– Ну пусть она попробует походить, пока не в гипсе! Разве нельзя посмотреть, вдруг пойдет?

– Боюсь, что… – врач начинает что-то говорить, но мама успевает первой.

– Блюбель! Ну хватит, нельзя так. Врачи сталкиваются с этим каждый день, им виднее.

Я повышаю голос.

– Не понимаю, почему они не могут поставить ее на ноги, чтобы она хотя бы попыталась пройтись?

– Замолчи, Блюбель, это просто глупо. Ей нельзя даже подниматься с постели, – возмущается мама.

– Нет, можно, можно! Ей все можно!

– Не кричи.

– Я и не кричала. Вот теперь КРИЧУ!

– Блюбель!

– Все будет хорошо, она поправится, но сейчас ей нужен покой, – спокойно говорит доктор, на мой взгляд слишком спокойно. – Твоя сестра еще легко отделалась. Такое падение могло оказаться фатальным.

– Ничего себе «легко», – бормочу я.

– Блюбель! – кричит мама. – Извините, доктор.

– Ничего, не стоит извиняться. Все устали, напуганы, понятно, что нервы не выдерживают, – говорит доктор. – Понимаю, что многое изменилось и ко многому придется привыкнуть, но уверяю вас, это временно. Дав поправится. – Я тупо пялюсь на него. – Все в порядке. Я, пожалуй, пойду, в палате и без меня тесно. Скоро придет медсестра и даст ей болеутоляющее. – Ага, а ты пойдешь домой, будешь жрать лазанью с подружкой, или с приятелем, или кто у тебя там, выгуляешь собаку, а про нас забудешь напрочь.

Мама очаровательно улыбается ему и беззвучно произносит «Спасибо».

– Ну я вас покидаю, – говорит доктор уже на полпути в коридор.

– Ну-ну, покедова, – бурчу я. И швыряю дневник в стенку ему вслед. Тетрадка ударяется в замызганную морду какого-то недоделанного Смурфика и раскрытой падает на пол.

– БЛЮБЕЛЬ! – мама ревет, как взбесившийся медведь. Никогда не видела ее такой разъяренной. На этот раз на меня наезжает и папа. Он срывает очки и сердито смотрит вокруг. Его щеки краснеют. Я понимаю, что он просто выпендривается перед мамой, демонстрирует характер. На лбу пульсирует жилка. Он рвет и мечет. Тычет в меня пальцем: