Лора Докрилл - Широкая кость

Мама с Дав наверху, а мы с папой сидим внизу в маленькой кофейне. Терпеть не могу смотреть на больных детей. И перепуганных родителей. Мама присылает мне сообщение с фотографией: «Д. делают перевязку!».

Дав на фото улыбается, но мы с папой ничего веселого не видим.

– Жуть! – вздрагивает он. – Она в точности как картина Френсиса Бэкона [6] Френсис Бэкон – английский художник-экспрессионист. Основной темой его работ является человеческое тело – искаженное, вытянутое, заключенное в геометрические фигуры. .

Папа прав: ее голова в разнокалиберных шишках и разномастных отметинах. Мы увеличиваем снимок: вот это пятно засохшей крови в точности как черная фасоль из китайского магазина, сморщенное и страшное. Как кусок лакрицы, который пожевали и выплюнули. Волосы у нее жирные, их нельзя мыть из-за повязок.

– Нужно ответить, – говорит папа, протирая очки о свой траченный молью джемпер. – Придумать что-нибудь смешное.

Хорошо бы папа перестал использовать несчастье с Дав как повод пофлиртовать с мамой. А меня – в качестве Купидона.

– Есть хочешь?

– После такого – ни за что! – шучу я.

– Может, нам тогда пойти размяться? – Папа любит это слово.

Мы выходим с парковки, идем мимо неоновых машин «Скорой помощи», мимо каталок и носилок, и взъерошенных посетителей, ловящих такси, на улицу, назад к магазинам и нормальным людям. Людям, которые и не думают о больнице, пока она им не понадобится.

– Ты точно не хочешь съесть ланч? – спрашивает папа, поглядывая в меню на дверях кафе.

– Нет, я не голодна. – Я скольжу взглядом по скучному, предсказуемому меню. Втридорога. Невкусно. И полно непонятных слов, чтобы запудрить мозги.

– Нужно поесть. Ты весь день ничего не ела.

Я молчу.

– С тебя сейчас снят надзор, Блюбель, можешь не заморачиваться больше своей тетрадкой. Маме не до этого. Пойдем, съешь что-нибудь, – предлагает он. – Я вообще когда-нибудь предлагал угостить тебя ланчем? Это я-то – мистер Скупердяй? Ведь так вы меня называете? – Я улыбаюсь. – Пойдем, потом будешь распускать слухи о моей неслыханной щедрости. Редкий случай, не упускай!

– Но я правда не голодна, пап.

– Ну давай хоть меню посмотрим. – Он сдвигает очки. Заведение, в которое он зазывает, – что-то вроде клубного ресторанчика для актеров, в который я не собираюсь заходить, потому что папа сразу начнет говорить гадости о других посетителях: тот якобы украл у него роль, а этот должен ему пиво; а потом расстроится из-за того, что его фотографию сняли со стены, потому что он недостаточно знаменит.

– Хм-м-м… Перепел. – Папа раздумывает. – Нет.

– Никогда не пробовала перепелов.

– И не надо. – Он почти физически отмахивается от меню. – Ничего не потеряла, это самая бессмысленная еда на свете. Еда специально для безмозглых снобов. – Он сморкается в помятый бумажный платочек, который вытаскивает из рукава, и быстро движется дальше.

– Как-то я был на показушном обеде в благотворительном фонде – ей-богу, наверное, тысячи фунтов были вышвырнуты на эти шикарные вина, сложные бутерброды и декорации… и обслуга была безупречной… по высшему разряду.

– Странно, если это благотворительный фонд, почему деньги потратили на обед, а не на благотворительность?

– Чтобы умаслить миллионеров, уговорить раскошелиться. Вроде как потратили немного, чтобы получить много. – Мы удаляемся от ресторана. – Или потратили много, чтобы получить больше.

– Но если они такие богатые, почему бы не предложить не есть самим этот обед, а организовать его для тех, кто действительно нуждается, и при этом сделать взнос? – возражаю я. – Это ужасно, что людей приходится уламывать, чтобы они давали деньги. Если можешь себе это позволить – поделись.

– Совершенно верно. Конечно. Но я-то не был в числе миллионеров, можешь не сомневаться. Я читал стихи в развлекательной программе. Они даже не слушали, болтали себе.

– О, бедный папа. – Мне стало его жалко.

– Я привык, дорогая. А миллионеры привыкли к изумительному вину и еде, и, наверное, к хорошему театру, так что им и дела нет. Вообще… это не мой круг. Там было порядка восьмисот гостей, может быть даже, тысяча, и каждому, исключая вегетарианцев, подали по перепелу. По птичке целиком, целая жизнь на тарелке.

– Каждому?

– Каждому.

– За один обед? – с отвращением ворчу я. – Столько загубленных жизней?

– Ну и представь, насколько съедобной может быть еда, если повар готовит восемьсот порций?