Лора Докрилл - Широкая кость

– Мы всегда позволяли вести себя, как тебе хочется, Блюбель, делать то, что тебе хочется, и мама, и я, и даже Дав… тебе все сходило с рук. Но сейчас речь не о тебе. Речь о твоей сестре, а ты переходишь все границы.

– Что значит «не обо мне»? Речь никогда не обо мне, а только о тебе с мамой: вы ссоритесь как дети и…

– Хватит! – рычит папа, и я замыкаюсь в себе.

Мама пытается присесть на край кровати, извиняется, говорит, что надо бы еще раз позвонить бабушке.

– Она же волнуется, – бормочет мама, никому не глядя в глаза, прислоняясь к двери, отворачиваясь от нас.

– Люси, Люси, перестань, – говорит папа.

– Ох, ладно, ладно… простите… – Мама протискивается в дверь и выскакивает из палаты, быстро, почти бегом. Подальше от меня. В таких случаях я особенно остро ощущаю, что мама и Дав маленькие. Худенькие. Легонькие. Это их роднит. А я чувствую себя ужасно. Как пятно.

Мой телефон вибрирует. Макс. Я сбрасываю звонок.

Он звонит снова и снова, а я сбрасываю и сбрасываю. Эсэмэсок тоже не читаю.

– Дав? Дав? – тормошу я сестру. Глажу ее волосы. Она лежит в полусне, полузакрыв глаза. Приоткрывает один глаз, будто я пробудила ее от сновидения. – Ладно, поспи еще. – Я целую сестру в макушку.

Мы сидим и молчим.

Папа смотрит на меня, будто хочет сказать: «Вот такая мелодрама».

Какой смысл злиться или упрямиться? Я чувствую, что лицо кривится само собой. Папа берет меня за руку и выводит в коридор.

Как только мы отходим от Дав, я бросаюсь в его объятия и реву, как Ти-рекс на грани нервного срыва, так что вся рубашка у него на груди мокрая. Слезы, сопли, раскаленные, неприбранные эмоции, похоже, собрались вместе и отняли у меня мое тело.

– Ничего, милая, милая моя, выплачься. Ничего.

– Не хочу плакать при Дав, – говорю я. – Не хочу…

– Ничего. – Он гладит меня по голове. Он недавно курил. Запах мне нравится. Он напоминает детство. Я вдыхаю его всей грудью. Понимаю, что мимо проходят люди. Мы слегка покачиваемся – напряженно, резко. Меня сто лет так не обнимали.

– Тут все… я понимаю, что это просто переломы… что она сломала ноги и ее вылечат… это как трагикомический финал в фильмах и сериалах, где после страшной катастрофы все в гипсе и все хохочут… Я понимаю. Просто… как представлю, что она падает… ей страшно… она лежит на земле, на куче мусора, где все эти пакеты, и колючие штуки, и всякая дрянь… возле перил… и зовет нас… – Я никак не могу успокоиться. – А нас нет рядом.

– Так это ей повезло, что там была мусорная куча, Блюбель, может быть, мусор спас нашей малышке жизнь! – Папа улыбается, берет в ладони мое лицо, вытирает мне слезы большими пальцами.

– И это был такой шок, представить, что мы могли потерять ее…

Папа гладит меня по голове. Я реву, уткнувшись ему в грудь. Мне так не хватает его дома. Так хочется побыть маленькой, и чтобы он держал меня за руки. Я даже не помню, когда такое было в последний раз.

– Сейчас перестану. Нужно быть сильной – ради нее…

– Ты сильная. – Папины глаза тоже увлажнились. – Боже, да вы самые сильные девчонки, каких я только встречал. Мне повезло, что я вообще с вами знаком, поэтому я так отчаянно хочу вернуться домой. Потому что без вас троих я просто отброс. – Я смеюсь. – Погляди на меня, – добавляет он, на миг отстраняясь, чтобы я видела его лицо. – Самый настоящий. – Я снова смеюсь сквозь слезы.

– И не будь к себе слишком строгой. Мы все оказались в этой кошмарной мыльной опере под названием «жизнь». Честно говоря, не стал бы я в ней играть даже за все деньги на свете… а может, и стал бы… денег у меня нет, и что-то я давно не показывался на телевидении. Поговорю с агентом. – Он подмигивает. – Где там твоя брызгалка? – Он хлопает по карманам. Я не поднимаю головы. Меня трясет. Он протягивает мне ингалятор. С мокрым лицом я делаю несколько долгих, глубоких вдохов.

– Я тоже боялся, что она не проснется, – говорит папа. – А уж переломанные ноги как-нибудь переживу. – Я смеюсь. – И еще я куплю себе несмываемый черный маркер и буду практиковаться в правописании всех известных мне ругательств на ее гипсе. Две ноги в гипсе, это же уйма места! – Он чмокает меня в макушку и плечом открывает дверь.

Прошу прощения. Я вовсе не собиралась превращать эти записи в настоящий дневник. Тут должно было быть только про еду. А теперь здесь все, что… сами видите… навалилось.

Этого всего вообще не следовало писать, потому что это дневник питания, а я сейчас считайте что не ем.