Лора Докрилл - Широкая кость

Мама закрывает лицо руками, потом обнимает мальчишек. Я молча смотрю на них. И перевожу взгляд на Дав, на ее маленькую тихую палату.

В сумке звонит телефон. Опять Камилла. Пусть звонит.

В палате бледно-голубые стены. Белые простыни. В углу несколько детских книжек и настольная игра, в которой нужно провести деревянные бусинки сквозь ряд витых металлических прутьев. На стенах картинки с плохо нарисованными персонажами диснеевских фильмов. Как уродливые близнецы настоящих. Жуть. До меня доходит, что Дав еще «ребенок». Ее фигура еще не сформировалась. Такая хрупкая. А я расту ужасно быстро. Наверное, меня положили бы в другую палату, окажись я в этой огромной больнице? Рядом со взрослыми, у которых своя, пугающая жизнь…

Оказывается я уже давно сижу, подложив под себя ладонь. Рука онемела и вся в складках. Сегодня складки на коже меня не интересуют. Нужно было сидеть и смотреть «Белоснежку», как хорошая, неэгоистичная старшая сестра.

– Хочешь, скажу секрет? – спрашиваю я. Но она не отвечает. Лежит с закрытыми глазами, на блестящих веках проступают сосуды. – Когда я была младше… – начинаю я, – то таскала вкусные кусочки из чужих коробок с ланчем. Я ведь не воровка. Но таскала. У них всегда были лакомства, которых мама никогда не купила бы, – фруктовые батончики и йогурты с хлопьями, и сухое шоколадное печенье, и крекеры в форме зверюшек. Мы же такого не ели, верно? Вообще-то я никогда не любила сырных косичек, но казалось, что ничего вкуснее нет не свете, если я утаскивала их у какой-нибудь несчастной девчонки из ее коробочки с Винни-Пухом на крышке. Интересно, почему? Потому что краденое всегда вкуснее?

Дав не отвечает.

– Я, конечно, не воровка. Но если хочешь, назови меня так. Я не против. Правда. – Моя слеза шлепается на щеку Дав.

Я перебираюсь поближе к ней и пытаюсь пристроиться на кровати рядом. Но я слишком высокая и крупная. Кровать скрипит подо мной, а колесики трясутся. Я чувствую, что койка даже накренилась под моим весом. Мы никогда не могли качаться на доске-качелях вместе с Дав: ей требовалась пара приятелей, чтобы уравновесить качели. Я обычно говорила: «Это потому, что я старше». Неправда. Это потому, что я толстая. И кость у меня широкая. Я крепко обхватываю сестру руками.

– Что ты натворила, птичка? – спрашиваю я. – Зачем так неосторожно носилась над городом?

На пальцах у нее маленькие мозоли. Жесткие. Как бородавки. Голова разбита. Ох. В волосах кровь, бровь рассечена, щека расцарапана. Мои колени превращаются в студень.

Руки все еще испачканы тушью и блестками – это я вытирала слезы, размазывая косметику. Я вспоминаю, как Дав, когда была младше, залезала на сиденье для малышей в магазинных тележках. Я плелась рядом с развязавшимися шнурками и тоже мечтала прокатиться. Мама с папой разрешали ей так играть. Я вспоминаю, что взрослые всегда соглашались нести ее домой на руках, позволяли взбираться им на плечи для лучшего обзора на концертах и ярмарках, сажали ее на колени в автобусах и поездах. Я держалась за поручень, зная, что меня никто не посадит на колени. Потому что ничьи колени бы не выдержали. Никто не называл меня «малышкой». Не ставил себе на ноги во время танцев, не кружил, не подбрасывал в воздух в парке, не таскал на спине и не возил за руки по бассейну под взрывы смеха. У меня всегда была широкая кость. А Дав – птичка, созданная, чтобы летать. Лучше бы это я разбилась. Я обнимаю Дав и зарываюсь лицом в ее шею; сегодня она даже пахнет не так, как всегда. А я так сильно люблю ее. Так люблю. Сердце разрывается. И я, оказывается, была не права… я не в состоянии есть, когда мне грустно.

Даже писать не могу.

Готовый завтрак – первая еда, которую может проглотить Дав. Посреди тарелки большая порция джема. И шоколадные хлопья. Она доедает все до крошки. Я радуюсь, глядя, как она ест. Как она жует, двигается.

– Извини, – говорит Дав маме. – Я не хотела… понимаешь?

– Мы просто счастливы, что ты проснулась, – успокаивает ее мама.

Мама молодец, что не ругает Дав. Будь я на мамином месте, я бы ей устроила!

– Я просто дура. Потеряла равновесие и испугалась. – Она вздыхает.

– Мы все понимаем, милая.

– Я испортила тебе свидание, да? – говорит она мне.

– Есть малость! – шучу я. – Это неважно. Все равно у меня в зубах застряло перечное зернышко, так что, может быть, это и к лучшему.

Дав пытается засмеяться в ответ на мою ложь, но тут же вскрикивает от боли.