Лора Докрилл - Широкая кость

Стоп.

Почему у меня столько пропущенных вызовов от мамы? И от папы? И от Камиллы?

Но я уже знаю. Еще до того, как перезваниваю, уже знаю: что-то не так.

Что-то случилось.

Плохое.

Я сглатываю слюну.

Во рту вкус железа.

Глубоко дышу.

Руки слегка дрожат.

Я хмурю брови.

Прищелкиваю языком.

Что могло случиться?

Я забыла выключить воду?

Я боюсь перезванивать.

В туалет входит еще одна девушка. На ней круглая шапочка, между бровей пирсинг. Она коротко говорит «Привет». От нее пахнет табаком.

Я снова звоню маме. Не берет.

Звоню папе. И Дав. И даже на домашний телефон. И никто не отвечает. Отбой.

Ну ладно. Я проверяю макияж. Вроде выгляжу хорошо. Такой бы я не прочь отпечататься в памяти человека, которому хотела бы запомниться.

Иногда – по-моему, это связано с магнетизмом – если с кем-то, кого ты любишь, что-то случается, ты это чувствуешь физически, хотя это случилось не с тобой. Оцепенение, что-то куда-то исчезает, слепое скольжение в темноте, невесомость, паника, внезапная вспышка и удар. Будто взорвался заряд. А ты об этом знаешь. Синхронизирующее схождение звезд, и в нужном месте в нужное время… или в абсолютно ненужное.

Я знала, и все тут. Мои суставы казались слишком легкими, чтобы двигаться, слишком слабыми. И мягкими, так что гнулись во все стороны, будто ослабшие струны скрипки.

Телефон звонит у меня в руке, и я аж подпрыгиваю. Мама.

Она плачет. Сдавленные рыдания.

– Мама? – спрашиваю я. Собственный голос кажется мне чужим. – Мама? Что происходит? Ты где, мам?

– Дав. – Она плачет, и ее голос срывается, но она тут же овладевает собой. – Несчастный случай.

Я даже не прощаюсь с Максом. Выбегаю из дверей, бросив его, и уношу в темноту все, что знаю, – грудь будто забита бетоном, я не могу перевести дыхание, пальцы дрожат слишком сильно, чтобы нащупать ингалятор. Руки теребят косынку, повязанную на моем запястье, и трясутся.

Спящая Дав похожа на брошенный скатанный носочек в ящике. На птичку со сломанным крылом. На тонкий моток ниток. На ней больничная одежда. Я потрясена ее видом. Что-то среднее между древней старушкой и маленьким ребенком. Веки припухшие, желтые и блестящие. Губы нежные и воспаленные, распухшие, разбитые, кровоточащие. Бровь рассечена, на левом ухе струйка красной, как вино, крови, сочащейся из-под повязки. Руки покрыты разводами синяков. Кисти тоже в синяках, ногти в крови, ног я не вижу, они накрыты одеялом. Но уверена, что они тоже в синяках. Под всеми этими мумифицирующими повязками. Ее сердце колотится: бум! бум! Пока она спит, обстановка в комнате гнетущая. Она была бы в восторге, увидев нас всех.

Папа открывает дверь ногой в потертом коричневом ботинке и протягивает мне бежевую чашку, в которой плещется еще более бежевая жидкость. Он картинно входит на цыпочках, пытаясь оживить обстановку.

– Кофе здесь мерзопакостный, еще хуже, чем твой! – шутливо шепчет он мне на ухо. Я улыбаюсь в ответ. Папа втайне обожает мой кофе. Потому что он органический и фермерский, вот почему.

Он ведет себя как мальчишка, делая вид, что проказничает, переворачивает все вверх дном. Мама рычит на него. Он сидит с виноватым видом. Старается не смеяться. Подмигнув мне, хватает стетоскоп, надевает на шею, притворяется, что осматривает меня, молча, чтобы не раздражать маму. Записывает якобы полученные данные, чешет в затылке, хмурится. У него отлично получаются такие импровизации. Когда мама смотрит на него, он замирает и перестает дышать, как мим в Ковент-Гарден. Он совершенно не умеет себя вести в неловких ситуациях. Но я рада, что он здесь.

Он садится и прихлебывает кофе. С чашкой в руке начинает выстукивать пальцами мотивчик, вероятно, услышанный по «Радио-2», потом соображает, что это тоже действует на нервы. Мама искоса смотрит на него, и он прижимает палец к губам.

– Моя любимая кофейня, – говорит папа с иронией; он просто не в состоянии сидеть спокойно, глядя на Дав. – Я со всеми встречаюсь только в местной больнице, куда вам до них! Что может быть лучше жесткого пластикового стула и машинного кофе, чтобы взбодриться!

Прогал между его зубами кажется больше, чем обычно. Он похож на ребенка. Неловкого ребенка. Который явно не знает, к чему себя приложить. Мама вздыхает. Глубоко.

– Ну что, Дав, – говорит он деланым, чужим, занудным голосом, который изображает, когда пытается выглядеть педантичным или когда поддразнивает нашего соседа Джеральда. – Это последнее предупреждение. Ну и шум ты устроила – разлеглась тут на всю палату и ничего не делаешь! Не можешь помолчать? Я хочу спокойно выпить кофе! – Он осторожно трогает ее плечо указательным пальцем. – Я не привык видеть тебя такой… неподвижной.