Евгений Туинов - Человек бегущий

Грушенков покорно сидел на низкой гимнастической скамейке лицом к испорченному, ободранному стенду с рекламой первой помощи пострадавшим от ядерного взрыва. Стенд этот, как и спутанный зимний шланг для заливки катка, навязан был группе на хранение ЖЭКом, и нарисованные на примитивных, совсем не страшных в своей бутафорности назидательных картинках люди в противогазах и респираторах всегда наводили на Грушенкова тоску, такую же зеленую, как и рисованные противогазные подсумки, брюки, куртки и старомодные, унылые и скорбные береты на статичных фигурах людей, оказывающих друг другу помощь. И даже сам ядерный взрыв, его выцветший черно-желто-зеленый гриб, выведенный, видимо, для пущего устрашения в самом центре стенда, был каким-то угнетающе привычным и скучным, как полузабытый детский страх. Когда-то Алекс пришлепнул прямо над ядерным взрывом вырезанную из западного журнала цветную фотокарточку полуголой девахи, и она до сих пор бесстыже смеялась, дура, над чем-то, попирая круглой задницей смертельный этот гриб и не ведая печали перед самым, может быть, концом света. У Алекса даже была такая песня про конец света, про то, что все взлетит на воздух, вся планета, и про то, как он, Алекс, словно Маленький принц, будет летать в обнимку с чудом уцелевшей любимой на крошечном кусочке Земли с родником, апельсиновым деревом и цветочной поляной, на краю которой ничего нету — пустота, космос, звездная пыль. И Грушенков, когда «Завет» исполнял эту политически важную, антиядерную песню, всякий раз представлял почему-то, что это именно он, их подвальный ядерный взрыв, нарисованный на стенде, разнес планету в клочья и что рядом со случайно выжившим Алексом с гитарой наперевес, возле родника под апельсиновым деревом сидит на цветочной поляне Лида Варенья, и где-то там, около них, за краем поляны, в ближнем космосе, летит в тартарары и он, Родион Грушенков, и радуется, что Лида рядом и что он тоже жив.

Феликс с Костей всё не могли уловить какие-то скрытые тонкости новой мелодии, Алекс нервно гонял ее на электрооргане, бубнил какой-то безумный текст про век, про время, про любовь и про счастье. Лида рассеянно слушала, заглядывая в мятую шпаргалку со словами песни. Выглянул из своей каморки заскучавший на отшибе Саня в смешных белых чешках на ногах.

— Ну чего? — спросил он у Алекса. — Может сгоняем уже, прикинем без слов?

— Да погоди ты!.. — отмахнулся Алекс. — Раз, раз, раз, раз… — проговорил он в микрофон быстро-быстро. — Борик, дай ревер. Раз, раз… Хватит! Атит!.. Атит!.. Атит!.. — Разнес ревер его голос под низким потолком подвала. — Чей это микрофон? — спросил он озабоченно. — Ага, написано «Костя». Костя, у тебя чей микрофон?.. Он!.. Он!.. Он!..

— Написано «я», — ответил Костя, и голос его со-проводился эхом. — А!.. А!.. А!.. Значит, твой… Ой!.. Ой!..

— Выруби же ты этот ревер, хоть на минуту! — велел Борику Алекс.

Да, ревербератор у них был так себе, только эхо и делал, но Грушенков слышал краем уха, что Борик уже заказал у каких-то мафиози, которые лепят ревера по японским схемам, короче, роскошный, с кучей возможностей — эффект зала, хора, объемное звучание…

— Что ты орешь? — спросил Алекса Борик.

— А то, что одному мне как будто все это надо, — прямо в микрофон выдал Алекс, в раздражении уже не сдерживая себя. — Сначала они приходят на полтора часа позже, потом не могут даже микрофоны свои разобрать!..

Ревер Борик уже вырубил, но громкость на Алексовом микрофоне вроде бы прибавил, так что последние слова Алекса разнеслись по подвалу с нечеловеческой силой. На шум заглянули пугливые любопытные фаны в приоткрытую дверь, но, вовремя сообразив, что сейчас не до них, снова убрались в коридор. И что вот за радость им пресмыкаться тут почти каждый вечер? Шарахнули штангой сверху. Аж задрожали светильники на потолке. Грушенков посмотрел на Лиду и удивился тому, как побледнела вдруг она. Сейчас Алекс с Бориком начнут небось, как всегда, выяснять друг у друга, кто главный в банде: тот, кто все делает — пишет музыку, тексты, репетирует и придумывает, как оформить номер, или тот, кто за все за это заплатил, вложил деньги в само предприятие и дал возможность тому, кто пишет, репетирует и придумывает, писать, репетировать и придумывать? В конце концов, как знал уже Грушенков наперед, победит в этом споре Борик, его деньги, а Алекс подожмет хвост, отступит, сдаст позиции. Всегда это было противно наблюдать, а Грушенкову еще и обидно было за Алекса, потому что Лида так всегда смотрела на него и всегда расстраивалась, когда Борик брал верх.