Фатима Мирза - Место для нас

– Это много.

– Ты поможешь мне? Он не смотрит на нее.

– У меня нет таких денег.

– Ты доктор.

– Я все еще студентка.

Она пытается скрыть обиду в голосе.

– Я отдам. Понимаю, ты не веришь, что я отдам. Но я отдам.

– Знаю, что отдашь.

– Знаешь?

Он поднимает голову. Глаза широко раскрыты. Он все еще ведет себя как ребенок. Он очень давно не стригся, и волосы падают на лицо. Она видела его совсем недавно, и ее тревожит то, как сильно он похудел. Щеки запали, отчего скулы еще больше заострились. Может, она глупа, доверяя брату только потому, что он ее брат? Вопреки собственным инстинктам, собственной интуиции, потому что ХОЧЕТ ему верить, потому что знала Амара всю его жизнь и не в силах представить, что перемены могут быть настолько разительными, что он окажется совершенно незнакомым человеком.

– Знаю.

– Не говори папе, – просит он.

– Разве ты мне не доверяешь?

– Доверяю. Я знал, что могу тебя попросить.

– Шприц, – сказал папа утром, когда она впервые поговорила с ним с глазу на глаз в коридоре, пока все спали.

Папа обнял ее, и она приняла его объятия, осознав в этот момент, что не доверяет ему, когда речь идет об Амаре. Он с горячностью согласился позволить ей сначала поговорить с Амаром. Он не мог контролировать свой гнев, а сын не мог контролировать свою реакцию на этот гнев, оба были друг для друга неизведанной землей.

– Не понимаю, как он мог согрешить так тяжко, – прошептал папа, качая головой.

– Папа, прегрешения больше не имеют значения, особенно перед лицом происходящего.

Она говорила, теряя терпение. Папа недоуменно моргал. Хадия чувствовала, как между ними появилось новое пространство – пространство, в котором он искал у нее ответов, – и понимала, что может сказать что угодно. Что заставляет папу слушать ее сейчас – уважение или отчаяние? Правильно-неправильно, халяль-харам – это единственный способ отца познавать мир. Ей следует сделать все возможное, чтобы перекинуть мостик через пропасть между тем, как понимает происходящее отец, и поступками Амара.

– Папа, речь уже идет не о грехе. Все гораздо серьезнее. Это вопрос жизни и смерти. Здесь, на земле.

Она никогда раньше не видела, чтобы отец был так сбит с толку, так беспомощен. И поймала себя на нежелании защитить его слабость. Скорее, наоборот, она хотела критиковать ее, хотела, чтобы он винил себя так же, как она винила его.

– Ты не можешь общаться с ним, как обычно, – сказала она.

– Объясни, как с ним общаться.

– Нельзя злиться на него. Это только все портит еще больше. Папа опустил голову и кивнул.

Когда Хадия входит в комнату Худы, та читает в своей спальне. Хадия молча забирается в постель Худы, кладет голову на колени сестры, подтягивает колени к груди и сует между ними руку. Худа кладет ладонь на плечо Хадии. От этого она чувствует какую‐то безмятежность. Дыхание Худы каким‐то образом успокаивает ее. Хадия закрывает глаза и слушает шорох переворачиваемых страниц. «Теперь может оказаться так, что нас только двое» – вот такая мысль приходит ей в голову. И сила скорби, которую принесла с собой эта мысль, поражает ее.

– Так всегда бывает? – спрашивает Хадия.

Худе не нужно ничего объяснять. Она гладит Хадию по волосам, в точности так, как могла бы гладить мама, о чем Хадия всегда мечтала, и то, что заперто в ее душе, заперто очень надежно, вдруг прорывается, и она почему‐то плачет.

– Думаю, когда‐то все могло быть иначе – для него, для нас, но сейчас я не знаю, – говорит наконец Худа.

– Когда?

В открытое окно доносится шум воды. Мама поливает газон, и Хадия представляет, как та зажимает зеленый шланг четырьмя пальцами, чтобы вода разбрызгивалась веером.

– Я всегда думала, что Амар перестал стараться после тех туфель. Его отношение к отцу изменилось. Амар перестал называть его папой. В тот год он стал прятаться и таиться, помнишь? Перестал вообще чего‐то хотеть.

Все нахлынуло сразу и так живо: постеры, петиция, речь, тест по орфографии, Амар, болтающий ногами, сидящий за ее письменным столом, грызущий желтый карандаш, пока с него не сходит краска. Весь дом спит, а Хадия, держась за перила, спускается по темной лестнице и стучит в дверь отцовского кабинета.

– Я тогда заметила у него четкую модель поведения, – продолжает Худа, – он начинает стараться только для того, чтобы в какой‐то момент почувствовать свою беспомощность и неспособность продолжать дальше. Пока не решит для себя, что стараться бессмысленно.