Фатима Мирза - Место для нас

Только что прошел дождь. В воздухе сгустился туман, но в туннеле сухо, если не считать лениво текущего ручейка под ногами. Когда она придет? Что ему скажет?

Уже половина четвертого. Он подтягивает колени к подбородку, кладет на них голову. «Если дело в выпивке, я брошу. Если речь идет об оценках, не будет ли твой отец возражать насчет другой карьеры? Я сделаю все».

Он прижимает большой палец к брови, пытаясь успокоиться. И тут – наконец! – эхо ее шагов, когда она спускается по неровным ступенькам. Она не таится. Он вдруг ловит себя на мысли, что впервые с тех пор, как они беседуют… нет, впервые с тех пор, как осознал, что она есть на свете… впервые не хочет, чтобы она приходила. Но она уже стоит у входа, и не важно, что скажет ему. Он почти не думает о Боге, ему никогда не приходит в голову благодарить Его, но сейчас он Его благодарит.

– У меня не очень много времени – мама записана к доктору, и они заставили Кемаля сторожить меня до тех пор, пока ему не пришлось идти в школу, поэтому я и опоздала.

Она не переступила через ручеек, чтобы сесть рядом. На ней светло-голубое платье, которого он раньше не видел: длинные складки от талии до щиколоток, словно она проснулась и подумала, что сейчас лето, а не какое‐то другое время года. Волосы взъерошены и собраны в конский хвост. Выбившиеся пряди упали на плечо. Она тяжело дышит – должно быть, бежала. Но самое странное в ней не платье и не манера держаться, а ее глаза, распухшие и красные. Судя по тому, что вода в лужах у входа мелко рябит, снова пошел дождь.

– Амар, – говорит она, и он не поворачивается, чтобы взглянуть на нее. От каждой упавшей в лужу капли расходятся круги. – Мама знает.

Он сглатывает слюну и закрывает глаза. Над ними проезжает машина, и шум мотора грохотом отдается в туннеле.

– Откуда?

– Понятия не имею.

– Мы делали все, чтобы никто нас не увидел.

– Делали.

– Возможно, это всего лишь подозрение.

– Она знает подробности.

– Не будем рисковать. На несколько недель перестанем встречаться. Она забудет.

Амира молчит. Треплет конец белого пояса платья, туго-туго наматывает его на запястье. Он смотрит на ее запачканные туфли. Если мать, вернувшись домой, увидит их, то поймет, что она уходила из дому.

– Я хотела встретиться сегодня, потому что нужно было сказать тебе лично. Думала, что обязана сделать это ради нас обоих.

Он догадывался, что все закончится, и, может быть, поэтому ему было легче по‐прежнему сбегать из дому по ночам, прятать бутылку в корзине с грязным бельем на случай, если захочется выпить перед сном. Он мог стараться лучше, но не делал этого. Она говорит и говорит, но иногда останавливается и шмыгает носом. Она просит его взглянуть на нее, но он не хочет на нее смотреть. Ее платье доходит до щиколоток, и, стоит ей пошевелиться хоть немного, юбка покачивается.

– Ты ничего не ответишь?

Какое несчастье, что одному человеку подвластно влиять на ход жизни другого. Он мог бы посмеяться над этим. Но он никак не может придумать, что сказать. И ему приходит в голову, что тому, кто любит меньше, легче выразить свои мысли.

– Что они сказали обо мне?

– А было что говорить?

Она наклоняет голову набок и пристально смотрит на него. Ставит ноги крест-накрест. Оба молчат.

– Я не могу больше так поступать с ними, – говорит она.

– А как насчет меня?

– Они мои родители.

– А я ничего не значу?

– Ты просишь меня отвернуться от всех, кого я люблю.

– Я бы немедленно сделал это ради тебя. И даже не задумался бы.

– Тебе безразлично, как твои действия отразятся на других.

Дождевые капельки мягко падают в лужу. Неужели сейчас он испытывает облегчение? Вот как это делается. Его образ в ее глазах разрушен, так что у него нет причин пытаться быть кем‐то другим и можно быть тем, кто он есть на самом деле.

– Ждала, пока они узнают, чтобы у тебя был предлог бросить меня? – спрашивает он наконец.

– Прошло три года с тех пор, как ты пришел к моей двери. Что изменилось? Ты понятия не имеешь, как рассержена мама. Как я ей противна.

Может, ее планом с самого начала было идти против воли родителей только до тех пор, пока ей это удобно. Он дал ей утешение и некоторые волнительные переживания. Ей нравилось считать себя не такой, как остальные: единственная девушка из общины, осмелившаяся заговорить с мальчиком, который писал ей и получал письма, девушка, прятавшая медальон под одеждой. А может, ей нравилось чувствовать себя близкой к сыну Рафика. Или она жалела парня, от которого вся община советовала держаться подальше. Ходили слухи, что он пьет. Ходили сплетни, что он уходит с молитвы в мечети, чтобы шататься по коридорам, независимо от того, насколько святой это праздник, и как печально, что таким порядочным родителям выпало на долю иметь такого трудного сына. Сказано: Бог испытывает верующих, и неисповедимы пути Его.