Фатима Мирза - Место для нас

– Могу я вам как‐то помочь? – спрашивает библиотекарь.

Когда она наклоняет голову набок, ее сережки раскачиваются. Лейла кивает. Дети не пошли за ней сюда. Она оставила их не больше чем на пять минут. Она не знает, как правильно спросить.

– Книги о детях.

– Художественная литература? Роман, где главный герой – ребенок?

– Нет-нет. Может, вы подскажете мне книгу, если поймете… Книгу, которая поможет, если кажется, что с ребенком что‐то не так, что‐то нехорошо…

– Что‐то о здоровье? Или о душевной болезни?

– Нет, – поспешно отвечает она. – Ничего общего с тем, что мне нужно. Совсем.

– Боюсь, я не понимаю вас, мэм.

Лейла переминается с ноги на ногу. Рассматривает кутикулы и пытается объяснить:

– Амар, например, если расстраивается из‐за всяких мелочей, то до такой степени, что начинаешь сомневаться, нормален ли он. Если он обижен, то кричит громче девочек. Они были менее раздражительными, но, возможно, дело просто в том, что он мальчик? Упрямство какого рода нормально, а какого – нет? Нормально ли, например, если он отказывается есть. Если что‐то решает и никто не в силах его переубедить. Возможно, это не так важно, но он поздно начал говорить. Или, скажем, если он расстроен, то начинает плакать и не остановится, пока не охрипнет, может бить при этом ногами в стену, даже если ему больно. Он будет рыдать, пока не устанет. Пока не заснет. Нечто подобное может случиться из‐за сущих пустяков. Например, я слишком резко подняла жалюзи, не предупредив его. Налила молоко, которого он не хотел. Или он уверяет, что сделал что‐то, хотя я точно знаю, что он этого не делал. Не почистил зубы, например. Но он так яростно настаивает на своем, что я уверена: он сам себя обманывает.

Женщина медленно кивает. Ее серьги тоже раскачиваются, и Лейла не понимает, то ли она сосредоточенна, то ли волнуется. Лейла рада, что ее дети сейчас далеко от нее и что Хадия не может ее подслушать и расстроиться или что эта женщина не видит ее сына и не знает, о ком Лейла говорит и кого, можно сказать, предает.

Прежде чем вернуться к детям, она кладет книги на дно сумки, зная, что если Хадия или Худа увидят переплеты, то начнут задавать вопросы. Библиотекарь была так добра, что оставила свой пост за письменным столом и подвела ее к нужной полке, вытащила книги, которые могли пригодиться Лейле, и коротко передала их содержание.

– Спасибо, спасибо, – быстро повторяла Лейла, втайне желая, чтобы женщина оставила ее одну и она смогла бы спокойно пролистать книги, а потом вернуться к детям, решив, что ей ничего не нужно.

Но когда она их перелистала, останавливаясь на отдельных предложениях и разделах, каждая строка казалась применимой к Амару, хотя что‐то в Лейле сопротивлялось этому открытию. Она боялась, что делает то, в чем ее часто обвинял Рафик: волнуется из‐за пустяков, специально выискивает повод для тревоги. Но все же… Она бы спрятала книги в нижнем ящике и прочитала бы, когда дети улягутся, а мужа не будет дома. Только если она, не дай бог, наткнется на раздел, который действительно вызовет беспокойство, посмеет ли обратиться к мужу? Вдруг станет только хуже, если она обратит внимание Рафика на это? Ей хотелось, чтобы муж был более снисходителен к Амару. Она молится, чтобы Рафик стал более терпеливым – его так легко разозлить, а любые пустяки, если речь идет об Амаре, будто бы оскорбляют его. Разве страшно, что Амар попросил Хадию покрасить ногти и ему? Так ли важно, что он не хочет играть с машинками, которые покупает Рафик. Пусть бегает по двору, пиная листья, пусть смотрит шоу вместе с сестрами. Он действительно очень чувствителен.

Отца Лейлы было не так легко разгневать. Он рисовал по воскресеньям, каждую неделю показывал Лейле, как продвигается его работа. Но у него были только дочери. Может, сын пробуждает в отце что‐то особенное?

Все будет хорошо. Она боялась только, что по прошествии времени окажется, что Амар помнит не эти походы в библиотеку и не желание научиться у матери тому, как печь роти и варить рис. Вдруг в его памяти останутся только расстройства и обиды на Рафика, на те слова, которые он произносил, когда ругал его?

Когда она снова видит детей, оказывается, что сын по‐прежнему лежит, устроив голову на руках дочери, а та переворачивает страницы книги. Ее рука немного согнута, так что видна обложка, и Лейла понимает, что это та же самая книга, которую они брали много лет подряд. Иногда, когда Лейла читает ее детям, она открывает обложку и проводит пальцами по датам, отштампованным на линованной бумаге, гадая, какие даты возврата относились к ним. Будь у нее с собой камера, Лейла непременно бы ее вытащила. Сняла всех троих, не подозревавших о ее присутствии. Как им спокойно.