Фатима Мирза - Место для нас

«Ты позволяла ему все на свете. Амару все сходило с рук, – заявила недавно Хадия, когда они поссорились из‐за того, что дочь не отвечала на звонки матери. – Представления не имеешь, что он делает и что скрывает. Тебя заботит только то, что делают дочери, куда ходят и с кем». – «Не имею представления о чем? Что он скрывает?» – вырвалось у Лейлы. «Ничего, – отрезала Хадия. – Забудь».

Сегодня прошло шестнадцать лет с того дня, который должен был стать сроком появления на свет ее четвертого ребенка. Это ее тайна. Лейла – единственная, кто до сих пор носит ее в себе. Рафик полагает, что чувство потери давно оставило ее, когда все напоминания стерлись, но Лейла даже сейчас иногда вынимает из шкатулки с драгоценностями свои ожерелья и завалявшиеся монеты, чтобы найти снимок УЗИ. Такой неотличимый от остальных, что, если дети наткнутся на него, подумают, что это первый снимок кого‐то из них.

«Войди в дом, – хотела она сказать Амару. – Здесь теплее». Тихое жужжание обогревателя, ее шаль, накинутая на плечи, чашка чаю в руках, которую она подносит к губам. Амар по‐прежнему что‐то царапает в черном блокноте. Он так серьезен. Она считала это очередным капризом. Но вот уже много лет, как он не расстается с блокнотами. Однажды, еще в школе, он вытащил блокнот, что‐то записал и спрятал обратно. Лейла попыталась заглянуть ему через плечо. Хадия подтолкнула его локтем и с улыбкой пропела: «Амар хочет быть по‐э-э-э-этом!»

Рафик уставился на Амара. Лицо его было угрюмым. Амар ничего не сказал. «Мой отец был художником», – сказала Лейла и слегка улыбнулась мужу. «Он рисовал по воскресеньям. Работа у него была другая, – сказал Рафик и, немного помолчав, добавил: – Он хорошо знал, что не стоит путать хобби с респектабельной профессией».

Амар встал, оставив тарелку нетронутой. Через секунду дверь его спальни громко хлопнула. Лейла так и не успела ничего увидеть. Интересно, где он хранит старые дневники? Может, в том черном ящике для безделушек, из антикварного магазинчика, куда дочери притащили ее с просьбой купить Амару подарок на день рождения. Подарок был таким странным… Лейла была убеждена, что он не понравится Амару, но дочери настояли. Лейла купила ему новую сетку для баскетбольного обруча, всякие мелочи, испекла торт и заказала пиццу, но, к ее полному изумлению, когда Амар сорвал оберточную бумагу, то ахнул, осторожно отпер замок ящика и обнял сестер, прежде чем вспомнил, что нужно поблагодарить мать и отца.

Ее чай остыл. Она делает глоток. Смотрит на семейную фотографию, которую не любит, потому что на ней пропасть между Амаром и Рафиком так очевидна. А сегодня эта фотография заставляет ее думать и о другом ребенке. Каково ему было бы оказаться в их семье?

Все мы принадлежим Ему и все мы к Нему вернёмся. Эту фразу повторяют на арабском каждый раз, когда люди слышат о чьей‐то смерти. Но также она, несомненно, присутствует во всех аспектах жизни – не только перед лицом вечности. Этот дом, этот стол, та чашка, которую она поднимает к губам… Кто может сказать, что не настанет тот день, когда все это отнимут? Наши дети не принадлежат нам. Даже наши жизни не принадлежат нам. Все это ссуда от Бога. Его временный дар.

Амар смотрит на мать сквозь стеклянную дверь. Она машет ему. Он слегка улыбается и прячет блокнот в карман. Может, если она поделится с ним тем, чем не делилась ни с одним человеком, он откроется ей? И тогда между ними родится дружба? В конце концов, она знает своих детей. Знает их привычки, вкусы. Но все яснее она сознает и то, что они, скорее всего, не станут распространяться о том, как живут и что с ними происходит.

Амар оставляет туфли на коврике за стеклянной дверью. Задвигает створку. Молча входит. Садится. Кладет голову ей на колени, вытягивая ноги на диване. Жужжание обогревателя стихает.

– Тебя что‐то беспокоит, – тихо говорит она и проводит пальцем по его брови.

Когда он, совсем мальчиком, пробуждался от кошмара, она именно так убаюкивала его. Гладила обе брови одновременно. Проводила большими пальцами до конца и снова начинала с центра. Когда он стал постарше, кошмары усилились настолько, что он вваливался в родительскую спальню и в полусне-полубреду засыпал у изножья кровати. Она закрывала его запасным одеялом, шептала молитвы и дула в лицо, прежде чем заснуть. Когда они просыпались утром, его уже не было. Сложенное одеяло оказывалось в шкафу.

Он качает головой, прикусывает щеку.

– Мать не обманешь. Ты пытаешься обмануть всех, но мать? Мать всегда знает.