Фатима Мирза - Место для нас

Позже, вспоминая ту ночь, Хадия говорила себе, что Амира Али специально подошла к ней. Искала ту, кто выслушает ее, как сестра, и сохранит в своем сердце любовь к Амару, не замкнется в рамках приличий и правил, как их родители. Хадия обняла Амиру, а та прижалась к ней, позволив себя утешить. Хадие пришло в голову, что в другой жизни ее девичья мечта или мечта ее брата осуществится и они действительно станут сестрами.

«Говорят, он пьет, говорят, он никчемный и что мне лучше без него». Она говорила, уткнувшись в плечо Хадии, поэтому слова звучали приглушенно. Хадия подумала, что брата обвиняли справедливо. Со временем Хадия отказалась от всех надежд на Амара и пыталась принимать его таким, какой он есть. «Чего же ты хочешь, Амира?» – спросила она. Обе были в черном, в развевавшихся абайя, так что ее лицо выглядело бледнее и беззащитнее, чем обычно. Амира, не отвечая, прикусила губу и взглянула на вход в мечеть, откуда тянулись люди. Сейчас они направятся к своим машинам.

«Я знаю, что Амар хороший, – выдохнула она наконец. – И знаю, что Амар хочет быть хорошим. Но я хочу быть с кем‐то, кто станет мне гармоничной парой. Как думаешь, он мог бы вести такую жизнь, какую ведем мы? Он мог бы этого искренне, сердечно захотеть?» – «Если ты хочешь именно этого, мой брат не сумеет стать таким ради тебя. Ради кого угодно из нас… Он этого не сделает».

На протяжении долгих лет она будет возвращаться к этой своей фразе, спрашивая себя, почему ответила именно так. Но в тот момент она не хотела обманывать Амиру, не хотела еще глубже вовлекать ее в тот хаос, от которого страдала вся ее семья. «Спасибо, – поблагодарила наконец Амира. – Меня просто раздирали противоречия. Думаю, сейчас мне стало легче». Она снова обняла Амиру, а та позволила себе поплакать. Прежде чем Хадия повернулась, чтобы уйти, Амира удержала ее и, поколебавшись, добавила: «Я действительно люблю его. Если бы он захотел такой жизни, даже если бы это была ежедневная борьба для него, – я была бы рядом».

Хадия не знала, что ответить. Так она и сказала Амире. «Я только хотела, чтобы кто‐то знал. Мне было необходимо сказать это кому‐то».

Он ждал, пока его перестанет мутить, – тогда он вернется на свадьбу, снова станет братом невесты. Он отсутствовал на празднике дольше, чем присутствовал, и если сейчас не вернется, Хадия это заметит. Им нужно позировать для семейного фото. Нужно попрощаться с Хадией. И он действительно хотел поговорить с отцом. Несколькими часами ранее, наблюдая, как отец стоит в голубом свете заднего двора, Амар сказал себе, что по‐прежнему зол. Но в сердце своем он знал, что подобен ребенку, который отказывался позволить себе единственное, чего хотел по‐настоящему, – перестать капризничать и подойти к папе.

Однажды Амира сказала, что когда‐нибудь он почувствует нечто иное, нежели гнев, но Амар ей не поверил. Он думал, что его злость никогда не утихнет. Теперь его гнев истощился, исчерпал сам себя, и оказалось, что на его месте иное, не гаснущее, подлинное чувство – тоска и сожаление, причем одно питает другое.

Иногда Амар думал, что пропасть между ним и отцом появилась из‐за того, что его вера в Бога не была непоколебимой. Он не мог с уверенностью утверждать, что Бог существует. Но в его сердце жила любовь к мужчинам и женщинам из священной истории, любовь к человеку, чье имя мама чертила у него на лбу или показывала на луне, чье имя произносилось в naray. И даже если Амар говорил себе, что не верит, призыв к молитве откликался у него в сердце.

Что же такое эта любовь, гадал он, отвинчивая и завинчивая крышечку бутылки. И почему она по‐прежнему оставалась частью его, когда все, что могло уйти, ушло? Сначала ритуалы, вытесненные чувством вины, потом сама вина, и скоро пошатнулась его вера, прежде чем почти окончательно исчезнуть: вера в адский огонь и мостик, который необходимо перейти, чтобы достичь небес, тонкий, как волосок, и острый, как лезвие ножа. Но оставалась любовь к ним – пророкам и имамам, героям легенд, которые он слышал в детстве, сидя на коленях матери, навивая ее волосы на палец, и эта любовь была не запятнана злостью на отца, которая так омрачала все остальное.

Он сделал глоток. Виски обжег внутренности. Он закрыл лицо руками, надеясь, что скоро почувствует себя лучше. Каждая минута, проведенная на улице, становилась минутой, приближавшей конец свадьбы его сестры. Он глубоко вздохнул. Сегодняшняя ночь угрожала всей проделанной им работе: сколько раз он твердил себе, что не верит и, следовательно, ему здесь не место. Что его принадлежность к этой семье зависела от веры. Если бы только он мог сказать отцу: «Послушай, я все это сохранил. Вера со мной. Я держусь за нее. Я открываю рот, чтобы осудить кого‐то, но тут же закрываю, подумав о том, как пророк, несмотря на просьбы матери, не стал приказывать маленькой девочке есть поменьше инжира, потому что у него тоже была такая привычка. Мое сердце сжимается при мысли о двенадцати братьях, ведущих младшего ко рву, отбирающих у него цветное одеяние – дар отца. Я снова и снова думаю о ребенке, который взобрался на спину деда, когда тот преклонил колени в молитве, безразличный ко всем, кто ждал от него примера для подражания».