Евгений Князев - Красный пассажир

По хрустящему, подмерзшему снежку к борту судна подкатил черный, сверкающий лаком, лимузин марки Ниссан «Gloria». Замерзший к утру, вахтенный матрос на трапе пассажира, кутаясь в овчинный тулуп, только-только продрал глаза и с изумлением смотрел на шикарную машину, вдруг оказавшуюся на пустынном, полуразрушенном людьми и временем, острове.

Из машины вышел молодой мужчина в длинном до пят кожаном пальто, отороченным жиденьким мехом норки. Он был без головного убора и потому его короткие, иссини — черные волосы с легкой проседью на висках выдавали в нем нерусского человека, проще говоря, это был один из местных представителей чеченской диаспоры кровью и огромными деньгами, завоевавшими себе жизненное пространство для ведения, так называемого, бизнеса на маленьком островке.

— Эй, вахта зови сюда начальника, — с акцентом и с приказными нотками в голосе пробасил кавказец, — я сопровождающий, мы еще вчера с ним договорились.

Вахтенный, Костя Жуков, недовольно выругался, вчерашнее веселье давало свои горькие плоды. Голова разрывалась на части, да и сушняк не давал покоя, требуя очередные порции свежезаваренного зеленого чая. Он потянулся, хрустнув затекшими суставами рук, и набрал номер Смагина.

— Здесь вас какой — то чурек спрашивает, говорит, что сопровождающий груза. Что, пропустить, в вашу каюту, добро.

Костя махнул рукой кавказцу рукой.

— Поднимайтесь на борт, вас ждут в люксе правого борта.

Чечен взял кожаный дипломат с заднего сиденья лимузина и, распрощавшись с невидимыми за тонированными стеклами авто братьями, легко поднялся по трапу и, не взглянув на Жукова, прошел в надстройку судна.

Это прекрасное весеннее утро запомнится Игорю, пожалуй, на всю жизнь. Даже головная боль от непомерных возлияний шампанского не смогла омрачить его хорошего настроения. Смагин лежал на своей жесткой койке с закрытыми глазами и не хотел просыпаться. Самое удивительное было в том, что вчера его впервые отвергли, и кто, девушка, которую он боготворил и был уверен, что та ответит взаимностью. После отказа в нем что-то такое надломилось, словно треснула плотина, закрывающая путь веселому потоку чистой горной реки и ее воды хлынули на, усеянную сорняками почву, смывая на своем пути все, накопившиеся за многие годы неправедной жизни, шлаки.

Он вспомнил, что вечера, в музыкальном салоне теплохода, устроенного по случаю женского праздника с разрешения капитана Семенова и его согласия, под ритмичные и зажигательные звуки аргентинской «Ламбады» он растворился в толпе отдыхающих вместе со своей новой подружкой Юлечкой Черновой. Смагин был счастлив оттого, что его никто не замечает и не обращает на него особого внимания.

Только теперь он стал понимать, насколько это мерзко быть публичным человеком. Практически он обрекает себя на одиночество. Все его, так называемые, друзья и подруги завтра же отвернуться от него при малейшем промахе, а то еще и подсобят, побыстрее «утопить» неудачника.

В эту ночь морской народ гулял от души. Раскрасневшиеся от выпитого и освободившись от рабского чинопочитания, молодые и старые люди отплясывали, бок о бок, не смущаясь ни своего раскрепощенного вида, ни грозных взглядов начальства. Даже самые робкие сегодня, словно глотнув сладкого, любовного вина превращались в похотливых, пышущих гормонами самцов и самок.

Видимо сама обстановка на пассажире и удаленность людей от материка сыграла злую шутку в эту роковую ночь со многими самыми отъявленными мужененавистницами, самыми, что ни на есть преданными мужьями и женами. Никто не спрашивал друг у друга о любовницах или замужестве, все повиновались лишь несокрушимой силе инстинкта, вырвавшегося на волю. Люди стремились, до прихода в родную гавань, сбросить с себя всю негативную энергию, накопленную за долгие месяцы рабского труда в море.

Иван Сидоренко сидел с Семеновым за отдельным столиком и, потягивая из высоких стаканов «Мартини» темно-орехового цвета, о чем-то дружелюбно беседовали. Они иногда украдкой посматривали на соседний столик, где в одиночестве приканчивал литровую бутылку «Джонни Волкера» тезка своей напарницы — Джон Карпентер. Он, как будто смерился со своей судьбой, хотя налитые кровью глаза не предвещали окружающим ничего хорошего. В экипаже знали о его приключениях и даже жалели американца с присущей только русским людям солидарностью к, попавшим в беду негодяям, пусть даже преступникам.