Ольга Ш. - Вразнос

— Что могла!.. — говорит он презрительно. — Ты там небось, на суде — глазками хлопала. В своем стиле.

— Какой суд? Суда не было… Я только с полицейским разговаривала. Он домой приходил.

— Домой приходил?

— Их на самом деле двое было — он и тетка. Мы их чаем поили.

— Из чашечек?

— Ага. Только они все отказывались.

— Ну, понятно.

Я — глазками хлопала, в своем стиле. Ты бы — нанял бандитов, в своем, дворовом стиле. Вот и поговорили.

— Моя совесть спокойна. Ну, не получилось — что уж теперь. Презерватив — всегда в сумке. Раз в три месяца — кровь. Мое дело простое.

— Ну да, ну да…. — он укладывается на диван, расслабленно, закидывает руки, на голову шляпой водружает подушку и рассматривает меня из-под нее.

Мысли его убегают далеко от меня, от моей «ситуации». Всплывает опять — то, о чем стоит думать, над чем стоит работать. Он. Александр Айс.

— Я, может быть, поеду в Берлин. Понимаешь — хочу большой дом, чтоб было где поставить два инструмента…

Вам нужен дом, где можно поставить два инструмента.

Две полнозвучные жизни.

А с полным регистром: карьера, любовь, секс.

Зачем думать — о сломанном.

— Я же не хочу жить так, как ты — и Настенька, — говорит он, немножко слишком резко.

Последняя попытка от меня, связать ниточки:

— Поедем с нами… С Настенькой. Сегодня парти, будет здорово!

— Не могу. Если не буду дома — со мной разведутся.

Потягивается (как встарь). Мнет плечо:

— Что-то рука болит… Додрочился.

Тонкий намек.

— Но спать хочется. Сгонять, что ли? (Лениво. Мой выбор. Ему и так хорошо. У него тут дом.)

— Сколько?

— Пятьдесят, и двадцать пять — такси.

И тут бы — схватить вихрем такси — и за коксом, и плевать на все! И сжечь еще одну ночь в почти-сексе, громоздя горячечные башни до неба…

И что-то — нет.

И как-то — пшик.

Если он не будет дома в 10 — с ним разведутся.

Если я потрачу сто фунтов на дорогу и кокс — на меня обидятся.

Сдулось все. Истончилось. Пшик.

Он трет льдом лицо:

— Брр… Хотя бы немного оживит!

И идет рядом, встряхиваясь, как собака.

В который раз переписав себя на новый, сверкающий носитель.

В который раз — мальчик. Прыгает.

Люди, люди, люди… Бесконечная запись города. Бесконечно, как дождь, как облака… Их запустили — они крутятся. И квакеры. И евреи. И негритянки, завернутые в узорчатые рулоны. И эмо. Толстые эмо. Тоненькие эмо. И офисные клоны. И нищие. Шаркающая походка, мешки. Кричат друг другу через улицу. Все равно они — невидимы. Тысячи людей. Спешат, закрывают и открывают зонтики, перебегают улицу. Останавливаются и тихо шипят: опять забыл ключ, опять забыли купить масло. Громко, прямо в уши. Но не про меня. …Разные, разные. Все — не мои.

Все они — не я. И даже не знают про меня. И про Сашечку. И про Черного Алекса. Поразительно, да? Моя жизнь — проходит — прошла — мимо них, а их — проходит мимо меня. Мы друг для друга не урок, не указ. Мы — в разном формате…. Что им до меня? Я могу помереть сейчас, сегодня — и никто не заметит.

Боже, зачем ты сотворил столько людей? Что ты МНЕ этим хотел сказать? К чему? Зачем? Ведь не только — вирус, не только — любовь! Что же??

…Это как заглядывать в тюбик с зубной пастой, надеясь услышать Брамса.

— Может, сходишь в церковь?…

Конечно, сейчас — время начать его дергать и ныть. Как раз сейчас — самое время.

Все равно же с кем-то — разговариваешь. Так почему бы не — в церкви?

— (Боже или кто там есть!) Я не спрашиваю «за что»?.. Я даже не спрашиваю «что это?»… Врачи не знают, ничего не могут сказать, так что можешь сказать ты?… Я должна разобраться сама. Я просто говорю вслух — так мне легче. Ты же не возражаешь, Боже или кто там есть? С тобой все разговаривают, ты уже научился молчать, может, тебе уже даже не стыдно, что ты молчишь. Я бы тоже молчала, если бы была тобой. Я уже поняла, что чем меньше ляпаешь — тем лучше. Все потом — припомнится. Лучше всего — общие места. Ты тоже это понял, да? Общие места и тысячелетняя мораль. Тысячелетняя мораль — против новых болезней.

— А тот голос, что я слышала ясно (Боже или кто там есть) — что это было? Тот голос, что позволял мне — посылать всех «скучных»? Он звал, он хотел — и все. Выше правды не было. Ты ведь шутишь, да? Я не могла ошибиться. Красота — и есть красота, ее не надо оправдывать. Ее сразу видно. Желание — есть желание. Мы разговаривали с тобой по душам — долго, на одной волне. И все было понятно. А теперь ты мне говоришь, что ты мне не звонил, что тебя зовут по-другому, что ты не любишь секс, что ты живешь в церкви?