Ольга Ш. - Вразнос

Бряк! Шшшу! Звуки становятся более злыми. Звуки хотят, чтоб их услышали.

Это громкое, показное «кхе-кхе» — берет меня за шкирку и переносит в другую вселенную.

Я жду, медлю, злость и желание внимания копятся в воздухе, спичку поднеси — будет взрыв… Все. Дольше ждать нельзя.

— Бряк!

Все. Надо выйти.

— Ну что там? — самым невинным, «я только что проснулась и ничего не знаю» голосом.

Он уже все нашел. Сидит с кисло-обвиняющим видом. Как-то сразу скособочившись внутри свитера так, что видно — ему хреново. Рукава висят. Ворот на одну сторону. Медведик.

Таблетка прыгает в стакане.

— Начинаю заболевать.

Ни разу не было, чтоб аспирин спас. Маленький бесполезный ритуал.

— Пожааалуйста, не заболевай!

Идет в комнату, ложится на постель, в халате поверх свитера. Может, и не заболеет. Ждет.

— Я выходить уж сегодня не буду.

Но пока — не постельный режим.

Домываю посуду. Вешаю на мойку желтые перчатки. Правая порвалась. Правая рука — парнАя, мокрая, сморщенная. Не забыть купить перчатки.

— Что тебе купить?

— Все!

Список еды как стихотворение, белое. Белое, скучное.

Курица.

Каша.

Сок.

Прихожу, ставлю сумки в коридоре:

— Ты как?

Выходит из комнаты, хмурится:

— Я? Все так же.

И, конечно, про перчатки забыла. Опять надеваю старые. В правой — хлюпанье воды.

И ночью — шум, шорох из комнаты. Потом — молчание. Лежит, смотрит в стенку. Ждет.

Ночные часы расплываются, как чернила на промокашке. Доползают до краев дня.

Заболевает или нет?

— Поставь мне водички — и спи.

Он так деловито болеет. Он с такой готовностью стареет. Он так пронзительно смотрит на меня:

— Ох, плохо тебе будет! Ты же — не привыкла болеть.

Он — привык. Он — профессионал маленьких недомоганий: то в боку колет, то из носу течет, то живот болит… На тумбочке — стакан воды, платки, микстура. Аккуратная тумбочка больного. А я?..

Да. Я — не привыкла болеть. Простуда для меня — катастрофа, насморк — свидетельство провала, бульканье в животе — серьезное обвинение.

Лучшее лечение от всего — часика два в спортзале.

Просыпаюсь в девять. Звякает какая-то кувалда за окном. В его комнате — тишина. Сонная тишина. Как он там, во сне, — выздоравливает или просто преет в коконе халата?

…Прислушиваюсь к тишине, наскоро записываю сон.

Кто здоров, кто болен?

Я — больна.

Я пришел домой… Желтые потоки воды текли из-под двери. Моя принцесса сидела в ванной, скорчившись в форме буквы Ф.

— I’m scared… Scared of dying… Я боюсь, что я умру, пока тебя нет… Я боюсь.

Я сдернул джинсы, они вывернулись, черные трусы глянули своей не очень чистой изнанкой… Мои нежные, нежные и нужные ей вещи, вещички, лежали там, свернутые в комочек, весь долгий день, пока она сидела в ванной, а бедняга Алекс работал на заводе и ходил в желтый офис мистера Д, и скалил зубы, — скалил зубы и корчил клоуна, чтоб они думали: этот прикольный Алекс — не будем его увольнять, он веселый парень!

И все для того, чтобы у нас была эта клетчатая квартирка, похожая на ящичек со швейными принадлежностями… Но в этой квартирке целый день она сидит и думает обо мне, и ей кажется, что она умирает.

Глупый Алекс, в первый месяц я ей сказал: хочешь, я куплю тебе швейную машинку — шей, не скучай все время по мне. Но она обхватила меня своими маленькими ручками, испугалась — и на следующий день не смогла успокоиться: пришлось мне пропустить день. Не знаю, приносить ее на работу в корзинке, что ли? Оставлять в шкафчике, прятать за большой трубой? Выдумывать поручения и забегать к ней каждые пять минут на секундочку… Но рядом с ней я стану сумасшедшим, я выну ее из корзинки и зацелую при всех!

Я сажусь напротив нее в ванну, пятки к пяткам, говорю:

— Все-все-все. Теперь я с тобой. Извини, что я тебя оставил. Теперь я с тобой… Бейби, нам здесь будет определенно мало места! Видишь — не все влезает в ванную. Видишь? Торчит! — Я корчу клоуна.

Она всхлипывает и скребет по ванной пяткой. Старинная ванна издает звук, как будто где-то в болоте умирает чудовище. А может, — так воют старые трубы. Она перестала быть как буква Ф и стала как буква М. Ее черные глазки выглядывают из-за мокрых, спутанных волос.

Я глажу ее маленькие ручки — большими пальцами по ладошке.

— Ну, ну, ну… ну?

Она выгибается — становится как буква А.

До нее я тоже как-то жил, и даже был весел — а теперь без нее мне невыносимо грустно, а с ней — так, как надо. И ей без меня тоже никак. Вот так и получилось, что до встречи мы были целыми и иногда счастливыми, а сейчас друг без друга мы — безумны. И полдня для нас — черный ад, а ночи никогда не хватает.