Ольга Ш. - Вразнос

Революционное дело — Алекса обвинят в нанесении grievous bodily harm. Не просто в том, что подверг опасности.

(Зря, зря, зря!)

— Я слишком болботала? — спрашиваю Макса.

— В конце — немного да.

Знаю, что и не в конце, а всегда, но это же не важно. Они должны всех защищать, и тех, кто болбочет — тоже.

— Ваши медицинские записи показывают, что у вас были другие партнеры.

Да? Это осложняет дело. Но еще не все пропало! Правда на моей стороне. У нас же есть признание, его добровольное признание — я на него не давила, не пытала его, сам сказал.

— Хорошо, давайте признаемся — были еще партнеры.

Я опускаю глазки и говорю со скорбью в голосе: понимаете, черт попутал. Были и Вася, и Алеша…

Я — сука такая — при живом муже рассказываю про своих любовников! Множественное число.

Назвать их телефоны? Для этого мне надо им позвонить. Не могу без разрешения.

Damage limitation. Давайте уж хоть как-то! Тут немного соврем, тут глазки опустим. Дело-то ясное!

Задача — его остановить. Не наказать. Остановить.

Эмет зачитывает написанное и уходит. С моих слов записано верно.

Почему Сашечка не звонит? Неужели ему даже такой малости для меня не сделать? Неужели… трусит? Нет, точно не трусит. Невероятно. Возиться не хочет. Жду-жду-жду.

— Послушай, ты не мог бы позвонить полицейскому? Ему нужно только одно: что ты проверился и здоров.

Долгое молчание. Молчаливая брезгливость. Но голос мягок, пусть и устал.

— Я в Германии. С туром. Если тебе это надо, то приеду — позвоню. Хорошо?

В следующий раз приходит только рыжая Рейчел и смотрит на меня во все глаза.

— Ну как, он позвонил?

— Нет. Дайте нам телефон, и мы сами выйдем на него.

— Я все-таки еще постараюсь пробиться…

Потом я узнаю. Его юрист сказал: нет шансов. Правосудие, факты — все на ладони. А шансов нет.

Да, все это было бессмысленно, нелепо, ненужно — как все, что я начинаю. Как веером распылившаяся дорожка, как огонек сигареты на пластике, как разлитое вино…

Я — не та, кто усмиряет вещи и людей. Я не могу жить в недобром, преступном мире. В мире, где мне так активно хотят — повредить.

А Сашка — умный, он знает, где его могут схватить за жопу, где он может вывернуться. Он и в больничку-то пришел, посмотрел на черные рожи с коростой — и ушмыгнул в частную клинику.

«А они увидят в крови белый?» — спросил Сашечка.

А мне, как честной гражданке, нечего скрывать.

Ах, мне все уже равно, поскорее бы все кончилось!

— Хорошо. Вот его телефон. Но он может не взять трубку сразу. Обычно не берет.

— Мы знаем, как действовать в таких случаях.

Когда ему позвонили — этот очаровательный молодой человек очаровал и полицейских.

Зачем вы раскопали этих других партнеров? Это же не обвинение — вы сами. Вы что, хотите, чтоб он гулял по улицам и распространял? А бесплатный абонемент в клубы вы не хотите ему дать?

Розовый Эмет и рыжая Рейчел ходят ко мне, звонят, мучают меня и мучают мальчиков.

Бедный Вася страдает:

— Замучил. Звонит, звонит. С моим английским — тяжело. Но я сделал все, что мог.

Алеша назвался другим именем, перенервничал.

— К сожалению, у нас плохие новости: судья прекратил дело.

— Прекратил? Вот просто так прекратил? Ах, какой шалун!

Через пару недель ко мне на почту сваливается письмо: «Вы, наверное, возмущены тем, как вас представили на процессе. Мы можем вам помочь представить дело в истинном свете».

И адрес скандальнейшего, грязнейшего, бесстыднейшего таблоида.

Пять раз усаживаюсь писать ответ: я не возмущена и не поражена тем, как меня описывали на процессе.

Это вообще не имеет отношения к делу.

Я возмущена и поражена, что судья терял время и копался в блокнотиках, вместо того, чтобы отнести две пробирки в лабораторию на анализ.

В две секунды вопрос был бы решен.

Я возмущена и поражена, что судья, отпустивший гулять по улицам человеческую бомбу, начиненную смертельным вирусом, пошел домой, потрепал своих детей по волосам и лег в кроватку, довольный собой.

Но я не отправлю письмо.

Пару дней мы взвешиваем, сколько стоит честное слово такого журналиста — честное слово не разглашать имена и не публиковать фотографии.

Потом до нас доходит.

Цена этому слову — пшик.

Так я и не прославилась всенародно.

Макс выходит на кухню, брякает кружками необычно долго, открывает ящики.