Ольга Ш. - Вразнос

— Где забыла? Точно в супермаркете? Или в гостинице? Успокойся, успокойся! Сейчас позвоним в гостиницу! Заедем в магазин!..

Прослеживаем назад маршрут. То тут, то там мерцают лампочки — места возможной пропажи… Найджел звонит в гостиницу, со своим оксфордским говором пытается пробиться сквозь турецкий английский.

— Понимаете, очень ценная книжка, она нам очень дорога. Как память. Бабушка, бабушка подарила. Единственная память о старушке!.. Посмотрите, пожалуйста, в номере. Спросите тех, кто убирал. Да, я позвоню завтра.

Настенька уже немного хихикает — версия про бабушку веселит ее. Потом заезжаем в супермаркет — с тем же текстом. Толстая кассирша проверяет под прилавком — нет, сменщица не оставляла.

Одна за другой лампочки гаснут — и гаснет надежда.

Я — убила — все!

— Оля, не переживай!

— Да как же не переживать!

— Ну не переживай! Мы съездим снова в лагерь, там, наверное, кто-то остался, нам продадут.

У нас есть еще немного сиреневой странной МДМА, похожей на измельченные кристаллы. Помаленьку отъедаем от нее. В молчании.

К моменту, когда доезжаем до источника и погружаемся в сине-зеленый теплый, как чай, бассейн с обломками колонн на дне — края черной дыры в мире немного зарастают. Пролом в мире еще зияет, но уже затягивается, он не такой страшный. Они съездят в лагерь, купят… Все будет хорошо.

Настя подплывает, в своем разноцветном купальнике, смотрит на меня аквамариновыми глазами:

— Фан! Да? Ну, плиииз — да!

— Немножко да… Ты не очень сердишься? Ну, ужасно, конечно, сердишься — но простишь?

Вокруг источника продают туристическую белиберду, напитки, еду… Так мило спрашивают, откуда мы. Усатый охранник такой — смешной, надежный. Мальчик, продающий футболки — так трогательно говорит «привет»!

…Как тепло и свободно! Я плыву одна, вокруг маленькие лунки-волны в зеленой воде, по дну — ходит светлая сетка. Из стен льются струйки. Подставляю ногу. Я одна — но весь мир готов подружиться со мной, в любой момент.

Выныриваю. Найджел с Настенькой воркуют за столиком над коктейлями. Кажется — все починилось, заросло, исправилось? Ну, может, не совсем-совсем, но почти?

Они забросят меня в аэропорт и вернутся в лагерь. И будут, будут у них — водопады и леса, водопады и леса, и что они там видят под кислотой, и что она там видит в нем под кислотой — мне не понять, но я верю, что что-то — прекрасное, милое, свое.

Найджел для Настеньки будет — дом и сказка. Ей это нужно. Чтоб кто-то добрый. И все это — еще будет.

Ложусь на спину. Плыву.

— Перчатки-то не посеяла? — спрашивает Макс, проводя ревизию к зиме. — Те Самые Перчатки?

Есть у нас дома одна вещь, которая должна быть для меня самой дорогой. Самой дорогой, нежно лелеемой, бережно хранимой. А и действительно эта вещь — то есть пара вещей — перчатки — хороши. Мягкой кожи, тонкая отделка, все дела. Я их извозюкала, конечно. И прорезала ножницами, не специально. Просто ножницы вместе лежали в сумке. И вообще это уже не перчатки, а какой-то артефакт засаленный. Но вот живут же в ящике, не уползают никуда!

«Перчатки? Какие перчатки? Я говорю — я полюбила другого!» — дразнится Макс.

Типа он Шурик-изобретатель, а я попрыгунья-стрекоза, жена в парике барашком и в сапожках, и глазками хлоп-хлоп. «И представь, этот Якин бросил свою мымру, ну и уговорил меня лететь с ним в Гагры». Только все не так. Где он, этот другой? Ау! Исчез. И не было никогда. А перчатки остались.

Помню, как Сашечка задумчиво мерял мою руку, что казалось мне несуразной интимностью: секс — это одно, а вот фокусы на мне показывать — другое.

Был у него такой конек — умел подбирать обувь и перчатки без примерки.

Пару раз я его встретила в нашем любимом магазине дискаутных дизайнерских шмоток. Он сосредоточенно бродил вдоль ряда с туфельками, выбирая пару для своей любушки, смотря на них и как бы вопрошая — вы подойдете?

Брал сапожок в руки и смотрел внутрь, проводил пальцем по подошве, прикидывал на вес и ставил обратно. Посмотрел на меня мечтательно — и продолжил свое занятие. Потом осветился улыбкой, помахал рукой — снова погрузился: снова пошел по ряду, разговаривая с ботиночками, поражая меня нежной сосредоточенностью.

И уж совсем драгоценной мне казалось ножка любушки, ножка, которая скользнет в любовно выбранный ботиночек… но недолго она в нем проходит — соскользнет ботиночек с ноги, соскользнет, а нога к потолку задерется… Стоп! Не ходи туда, Ольга, не ходи!