Ольга Ш. - Вразнос

Но как страшно и мрачно небо, как черны эти склады! Я не верю, что будет что-то, что что-то получится — с таким несчастливым началом… Все тревожно и никогда уже не станет спокойно, матово. Для спокойствия нет материала — все порвалось, износилось. Неужели вы не поняли??? Порвалось, износилось. Давно.

— Вы уверены, что правильно идете? А может — другая будет лучше? Кто все эти люди, все эти поляки с запавшими глазами, рубашками навыпуск, банками пива в руке? Где же все наши, где же все кричи? Как страшно хлопает полог над головой! Посмотри, какая толпа — это же пол-Лондона, мы никогда не попадем внутрь, а если попадем — зачем нам эти, с дырами вместо глаз, Настенька? Какая ж это будет парти — нас загонят в этот сарай, и будет ужасный шум, грохот — как давно не было хорошей музыки — и как мы встретим Новый год, так и проведем — это будет не год, а черная дыра, если мы… С дыроглазами?

Настенька обнимает меня и гладит:

— Я понимаю. Damn bats.

— Настя, посмотри, какая толпа, посмотри, какой народ…

— Придет серенький волчок и ухватит за бочок… После кокса косячок, а пока стоим — молчок.

— Ужасная, ужасная очередь! Тут что, собрались все люди на земле, которые не верят в Деда Мороза?

— Ольга забавная. Ольга разговаривает смешно!

— Зато чувствую себя — ничего смешного. Настенька, помнишь, когда мы входили — и проходили прямо к кричам, и они нам улыбались? И какая была музыка?!

— И сейчас так будет!

— Никогда, никогда уже так не будет! Мы никому не нужны! Я, я — никому не нужна. Все это пустое!

Длинный Томас, почуяв мою панику, не переставая светить улыбкой, начинает творить чудо: он разделяет волны и ведет свой народ. Вот он нашел знакомых на полпути. Вот — почти у входа… но чем ближе к входу — тем черная пленка от дождя хлопает громче, и я больше маньячу… Люди знакомятся прямо в толпе, а нас — никто не любит. Томас ныряет в толпу последний раз, таща нас, как воздушный змей на хвосте тащит цветные тряпочки. И вот — мы у входа. Наконец — штамп на запястье… Мы стоим, потерянные, посреди склада. У меня стучат зубы. Холодно. Космос под крышей. Огни. Светятся костры — сцен. Слоняются тысячи теней. Тысячи надежд. И ни одна не сбудется. Или сбудется — не так.

Настенька клонится, как лютик. Ей надоело со мной возиться. Надоело выдавать мне ключик и пропускать меня в сказку. Она ловит усиками запах: карамора в малахае испускает правильные импульсы. Они — на одной волне. Настя подскакивает к нему, и они начинают тереться носами. Шу-шу-шу — светлая радужная аура Настеньки напрыгивает на большую ауру караморы — и отскакивает. Он отвечает, машет руками — по-своему, по-караморски. Вот она и нашла свою сказку. Она — выживет в ночи, она — нашла огонек. А я?

— Вы очень нравитесь моей подруге, — Настенька сводит коленочки вместе, переминается, в черных сапожках. Мальчик с глазками падает на нее, он думает, что это она сама машет ему, а не послом от меня. Но ему подставляют меня, и он с теплой улыбкой благодарно повисает уж ладно на мне. Красивые руки. Музыкальные. Красивые глазки без тени мысли.

— Играешь на чем нибудь?

— Что тебе, детка?

— Играешь на чем-нибудь, говорю?

— Не понимаю. Я просто хочу немного повеселиться.

— Это-то понятно! Ты откуда?

— Я из Израиля. Я просто хочу немного повеселиться… Ты что, бывшая модель, что ли, детка — такое тело… — Он проводит рукой мне по животу. — You are so fit.

— У тебя — красивые руки. Ты музыкант?

— А, нет, никогда не играл. Я просто хочу немного повеселиться. Пойдем куда-нибудь, тут есть уголочек.

Уголочек есть, по лестницам и коридорам наверняка есть куча комнат. Но что там в них, что… туалеты затоплены, девочки с крылышками и девочки в мохнатых сапогах пробираются по морю разливанному. Скорее! Мне нужен ключ. Ключ — и мы поедем в эмпиреи, с мальчиком, и может, у нас будет еще пара белых таблеток и белый порошок — и мы будет трогать друг друга и резвиться, между Настенькиных шелковых простыней… Я не слишком тороплю события? Я не слишком выгляжу несытой хищницей, волчицей в течке?.. Нет, это только выглядит так… Все еще можно повернуть. Нажать, а потом — повернуть. Где же, где эта чертова Настенька?

— Подожди здесь, — говорю я мальчику. — Подожди, я на секундочку.

Я поднимаюсь, восхожу через все этажи — в кружении комнат — в эмпиреи. Люди еще веселы, но слабеют. Все уже разбрелись, кто где, шушукаются или молчат со своими. Вот и Настенька! Она тоже вянет и никнет, и медленно перебрасывает большой радужный шар — уже с другим, странным, но безобидным. Почему у нее всегда — странные, но безобидные? Умеет выбирать.