Ольга Ш. - Вразнос

— Настенька, дай ключ… — Шарик летит… — Сейчас… — Настенька… Ключ… — Сейчас доиграем! — Настенька, дай ключ!

Мой мальчик проходит мимо, с фосфоресцентным цветком на щеке. У него тонкий пушок на щеках и красивый изгиб губ. Глаза — засвечены изнутри. Он просто хочет иметь фан. Надо же — как-то встал, добрался до этого высокого этажа… Искал меня? Или сбежал от меня? Я еще думаю, что — искал.

— Сейчас! — Я посылаю ему улыбку… — Настенька, ключ! — и с ключом оборачиваюсь к месту, где он только что был.

Там толпятся веселые лица, а его — нет. Нет? Совсем нет!

Я прохожу по всем залам и не вижу мальчика. Нет красивых глазок без признака мысли, нет цветка на щеке. Ничего нет. Только упертый или вялый народ. От них уже вайбз не больше, чем от спитого пакетика чаю. Брожу по этажам бесконечно. По новой и по новой вглядываюсь в живописные группы в углах. Без толку! Пропал! А значит — он и не искал меня! Не искал, а просто — очнулся и побрел… Мы едем домой на поезде, я, Настя и кто-то. Я еду — поджав губы: вы веселитесь, а я! А я!.. Не Новый год, а — новая дыра во времени. …Тонкие ручки, пухлые губы, ресницы. Broken English. Был-был — и пропал. Не честно! В последний момент! Не правильно!..Уж лучше бы… Уж лучше бы его совсем не было! А все Настенька со своим «фан!» Все Настенька со своими идеями!..

Она меня обнимает:

— Все хорошо?

— Нормально! — гавкаю я. В молчании прибываем домой. Это вместо обычных ласковых слов и веселых «а ты видела?»…

Она ставит передо мной чай:

— Все хорошо?

— Нормально! — подвигаю я к себе чашку. — Я мыться пошла.

Скривившись в душе, трогаю себя между ног. А там — то ли утянет как в черную дыру, то ли откусит пальцы по локоть. Адская, зверская голодуха! Кусочек, который пронесли мимо носа — и кто — лучшая подруга! Даже не дрочится, — только потрепать зря эту красную тряпочку, чтоб хоть болью заглушить голод.

…Да нет, все было не о том, надежды же были — радужны, размыты. И вдруг — так больно, оскорбительно — все стянулось в точку.

Все подтвердилось: больше никогда. Порвалось, износилось.

Выхожу из ванной, в Настином халатике. Мы как сестрички-близнецы, только она смотрит глазками направо и налево, а я вся злобная и скукоженная.

— Еще чайку?

Все, не могу больше! Чайком не залечишь!

— Ну и зачем ты мне это устроила? Зачем ты мне притащила этот подарочек? Я б ни за что его не выбрала — он с самого начала уже падал! И если уж что-то — он запал на тебя!

За окном — крыши дорогих гостиниц. На балконе курит официант. Он смотрит в наши окна. Мы смотрим на него.

— Почему ты не уследила? Почему вовремя не дала ключ? Ты знаешь, что у меня и так все время внутри болит? Ты-то изображаешь заиньку, а каждый мужик просто тебя хочет завалить… ты играешь с ними — ах ты заинька, ах ты серенький — а ты не заинька и не серенький, просто здоровая баба с сиськами, и тебя хотят трахнуть! А я всегда на стороне мужиков! Всегда! Знаешь выражение — синие яйца? Вот до чего ты доводишь их — до синих яиц. Тьфу! Тут все вежливые, иностранцы, никто прямо не скажет! Ты и пользуешься… Ну, что глазками хлопаешь?

И колеса чемодана косо переезжают через порог. Мой поезд — еще через три часа, но ничего — посижу на вокзале… Потому что не могу, не могу уже! Кривляка, попрыгунья, предательница! Все выдумывает, выдумывает, напускает туман… А все просто! Просто и грубо!.. Зубами — выдернуть чеку — и бум! — белый дом на Мейфеа оседает в медленном облаке. Официант насмотрелся на нас, докурил и ушел.

Я сижу на черной постели, низкой, продавленной, аккуратно застеленной, смотрю, как Сашечка челноком бегает по скучной комнате… Куча ненужного времени, как грязного белья, растет с каждым нашим шагом. Что делать в комнате, только если не скрутить ее в узел, не бросить в машину, не нажать кнопку «секс»?

— Что-то мне… — Он останавливается, мнет шею.

— Что-то я…. — Он останавливается, смотрит в окно…

Да и мне тоже как-то… Может, и вовсе зря пришла. Но мы знаем, как все сделать простым. Скажи «хочу!». И мы в тысячный раз поймем: а другого-то ответа — нет!!!!

Еще один бокал вина сначала содрал кору с горла, потом прокатился по пищеводу теплым шаром. Сашечка повел плечами, расправил спинку… Тут бы ему и прищурить глаз да и скомандовать — он уже открывает рот — но раздается сип домофона.

Звонок в домофон, — мум-бул-бус-бул — входит лысый с рыжими бровями человек.

Он смотрит на лампочку и произносит речь. Что-то починить надо, но деталей нет, сменщик уехал, и вообще лето. Здешние работяги горазды лепить откорячки.