Утром, чуть зачирикала ранняя пташка в кустах, Алик выложил на пол пару черствых лепешек, потрепал кошку по загривку, запер избу и ушел к перевалу, вверх по пади. Там среди последних, закаменевших на ветрах, деревьев спрятал мелкокалиберную винтовку, завернув ее в старые тряпки и сунув в сухую выгнившую изнутри валежину. Здесь ей не опасны были ни дождь, ни снег. Снова кочевал Алик.
В город он попал будто по вызову. В конторе как раз формировалась бригада из бичей, уголовничков и беглых каторжан — Индеец принимал меры для гарантированного выполнения годового плана. Среди этого сброда были знакомые из старой чикинды, потерявшие свои участки или возвращавшиеся на забубенную стезю после очередной попытки устроиться и выжить в городе. Забрасывалась бригада в труднодоступный горный район. Во дворе «Травлекпрома» была поставлена палатка, возле нее валялись спальные мешки, рюкзаки и чемоданы.
— Подмога прибыла! — увидев Алика, похмельно захохотала Зинка, скаля прокуренные зубы. Ее лицо до черноты было прожжено солнцем, на острых коленках в выцветших хэбэшных штанах лежал тяжелый дробовик. Года три назад, когда у Зинки с Удавом был свой участок в приграничном районе, Алик частенько бывал у них.
— Где бичуете? — спросил он, присаживаясь рядом на свой тощий рюкзак.
— Да вот, прошлый год как путевые устроились на работу, нам и комнату в бараке дали. Володя-то запил. Оно и понятно. Попробуй, удержись, когда магазин через дорогу… А участок мы потеряли. Индеец к зиме обещает новый дать.
Алик кивнул и подумал, глядя на нее: «Пока никому не сдам свой участок. Кто знает, как еще все обернется».
— На охоту собираешься? — кивнул на дробовик.
— Наши пошли на разборку в Черный Ишак. Кого-то там местные обидели.
Скоро прибегут. Может и побитые. Жду вот!
Зинка откинула полог палатки, там стоял ящик с вином. Вытащила бутылку:
— Подкрепись пока!
Алик вздохнул:
— С возвращеницем, Алик Кошибаевич! — сковырнул жестяную пробку и, почти не отрываясь, опорожнил бутылку. Крякнул. Был тихий загородный вечер, быстро темнело.
— Слышишь?! — вытянула шею Зинка. — Топают… И кричат. Ты пока хоть дубину возьми.
Въездные железные ворота были заперты, но узкая дверь в них с грохотом распахнулась. Через нее, матерясь, кинулись сразу несколько человек. Двое перескочили через ворота. С той стороны кто-то завыл.
— Зинка, чего вылупилась? Стреляй! — заорал Удав, размазывая кровь по лицу.
Алик выломал точеную ножку от старого стола управляющего, выброшенного из конторы, кинулся к двери, зафехтовал удобной дубинкой, но с улицы напирали и дверь закрыть не удавалось. Он не слышал выстрелов, просто резко дернулись и гулко загудели ворота. Нападавшие вместо того, чтобы разбежаться, посыпались сверху, как картошка из куля, забегали по двору. Заскрипела тормозами машина, Алик успел заметить, запирая дверь, — милицейская. В груди неприятно похолодело.
С той стороны властно затарабанили:
— Эй, кто стрелял?
— Никто не стрелял! Это я ворота захлопнула, — хриплым елейным голосом ответила Зинка и выглянула за калитку. Алик, забившись между складом и забором, вытирал рукавом разбитый нос. Кто-то дергался у него под боком. Он оглянулся: незнакомый парень, затиснутый им в глубь щели, извивался ужом и поскуливал, топчась на пышном крапивном кусте.
— Ну, ничего себе грохот. Как из шестнадцатого калибра, — удивился тонкий голос со стороны улицы.
— А ты кто?
— Сторожиха «Травлекпрома», — с готовностью выпалила Зинка. — Рабочий день закончен, пускать никого не велено…
Машина отъехала. Из щелей, из крапивы осторожно вылезали мужики — свои и чужие.
— Я тебя чем бил, паскуда? — уже напирал на кого-то Удав, седой, лысый, безносый, кривой от стародавнего выстрела дробью, снесшего ему пол-лица. — Я тебя честно, кулаком, а ты меня кружкой по морде, попишу, падла!
Кто-то прыснул за его спиной, и вдруг этот нервный смешок превратился в дружный хохот. Удав еще матюгнулся раз-другой и тоже захохотал, разинув сомовью пасть, сплевывая кровь с беззубых десен.
Свои и чужие допили ящик дешевого вина, толпой отправились куда-то искать брагу — магазины уже были закрыты. Опять Алик был среди своей, нелюбимой, но понятной толпы.
* * *
В город он выбрался из ударной бригады только через два месяца с машиной нарезанной эфедры. Траву сдал, деньги получил. А в магазинах за вином и водкой толкалась очередь, будто за мясом. «Ну, блин… Да чем так давиться — лучше в „турчатник“ на такси съездить».
Читать дальше