Эли Фрей - Дурные дороги

Он завел мотоцикл. Шум мотора ― и к закату он уехал один. Не было больше в моей жизни ни любви, ни закатов. Осталась только боль.

Я долго стояла на пороге дома. Взгляды родителей давили на меня бетонной плитой. А потом папа отвесил мне затрещину.

– Что за реакция, папочка? ― Во мне вспыхнула ярость. ― Неужто беспокоился? У вас так много детей, удивительно, как вы еще замечаете, кто сколько отсутствует. Радует, что хотя бы помните, кого как зовут. А помните ли? Мам, как меня зовут? Катя, Даша или Оля?

Мама прижала ладонь к губам, будто пыталась сдержать рыдания. Отец открыл рот, и по квартире пронесся его рев. Он наговорил мне много оскорбительного и обидного, не хватало только чего-то типа «Лучше бы мы не рожали тебя». Но этого папа не сказал. Мама не ругалась, просто смотрела с грустью, но именно ее взгляд пробуждал во мне чувство вины.

Потом я лежала в ванне и плакала ― горько, навзрыд. Давно я так не плакала, до головной боли и заикания. Мама открыла дверь снаружи, хотя я запиралась.

– Вылезай, ― сказала она.

В ее голосе не было холода, наоборот, он казался очень теплым. Она закутала меня в халат, повела на кухню, усадила. Поставила передо мной тарелку с супом, подтолкнула ко мне блюдо пирожков с капустой.

Весь вечер я смотрела «Рокки» по видику и не разговаривала с родителями. Они делали вид, что все идет, как обычно, будто я не сбегала из дома на две недели и будто папа сегодня не треснул меня по голове.

Ближе к ночи я снова пошла на кухню, чтобы попить воды. Схватившись за дверную ручку, собиралась войти… Но то, что я услышала, заставило меня остановиться.

– Олег, это слишком дико ― давать ребенку от ворот поворот в шестнадцать, ― доносился голос мамы. ― Сейчас другое время, люди не могут жить без поддержки в таком возрасте.

– Ничего не дико, Надя. Я вот работать начал с пятнадцати, был независим от родителей, жил отдельно. Она найдет подработку, съедет, потом поступит в институт и переберется в общежитие.

– А если не поступит?

– Тогда надо ремня всыпать для профилактики уже сейчас, чтоб готовилась, а не шаталась черт знает где. Не поступит ― будет жить на улице в картонной коробке.

– Может быть, подождать еще несколько лет, пока точно не убедимся, что на ноги крепко встанет? Куда ей идти?

– Это не наши проблемы, ― строго сказал папа. ― Мы кормим, поим ее, тратим деньги, а она всего этого не ценит. В шестнадцать человек должен уже стать серьезнее, ответственнее и иметь четкое представление о своем будущем. Если ей все позволять, на шею сядет и никогда не повзрослеет. Только суровая жизнь вправит мозги таким, как Даша. Так что все для ее же блага. В нашем доме я ее видеть больше не хочу. Нельзя думать только об одном ребенке. Андрюша родится, ему тоже понадобится свой уголок.

– Андрюша? ― Голос мамы смягчился. ― Мы же еще не определились с именем!

– Как? Мне кажется, мы уже давно все решили…

Кровь ударила в голову. Я до боли прикусила губу. Распахнув дверь, гневно уставилась на родителей.

– И когда вы собирались сказать?! ― закричала я.

– О чем? ― непонимающе спросил папа.

– О том, что мама снова беременна, а меня выставляют из дома!

– Во-первых, как ты смеешь таким тоном разговаривать с родителями? ― спокойно поинтересовался папа. ― Во-вторых, сядь и успокойся.

– Как я смею?! ― Я задыхалась от бешенства. ― А какое право имеете вы решать, во сколько лет нужно выгонять меня из моего же дома?!

Не дожидаясь ответа, я выбежала в коридор, надела «гады». Следом выскочила мама.

– Куда ты, Даша?

– На помойку. Искать коробку для ночлега, ― рявкнула я.

– Детка, ты не так поняла. Папа имеет в виду другое. Мы никогда не оставим тебя…

– До шестнадцати лет, ― огрызнулась я. ― А там ― иди на все четыре стороны. Тебе не надоело рожать, мам? Зачем ты это делаешь? Ты как конвейер по производству детей. Ты не думаешь о других, совсем. Это отвратительно. У нас мелкая двушка, а нас уже тут шестеро.

Мама болезненно вздрогнула.

– Ты еще маленькая и ничего не понимаешь. Не говори так, твои слова ранят.

– Конечно. Ведь только через год мне стукнет шестнадцать, и я стану, как там папа сказал? Взрослым ответственным человеком? А пока мне вшивые пятнадцать, и я какаю в памперс, говорю «агу» и пускаю слюни.

Мама растерянно смотрела на меня. У нее был такой вид, что мне стало ее жалко.

– Ладно, мам, не переживай, ― сказала я уже спокойно. ― Прости, что набросилась. Я все понимаю. Не бойся. Я поступлю куда надо, найду работу, повзрослею, съеду, все будет хорошо… Обещаю.