Александр Дюдин - Сестры

Плащ-палатка колыхалась, захлестывая свежий воздух. Дверь вагона открыта. Солдаты угомонились, кое-кто завалился на нары отдыхать после утренней сутолоки. Небольшая кучка бойцов, облокотившись на поперечную жердь, перегораживающую открытую дверь, смотрели на взрытую опаленную землю, сплошь покрытую искореженным металлом. Время от времени кричали что-то друг другу. Лица серьезные. Может быть, они вспоминали недавние тяжелые бои, оставшихся здесь навсегда товарищей.

Перед глазами Марии вдруг встала полосатая дорога, заключенные Бухенвальда торопились скорее покинуть лагерь, и их после проверки в первые дни отпускали. Но люди были так слабы, так истощены, что вскоре умирали, устилая дорогу. Трупы относили в сторону, чтоб не мешали движению. Они лежали плотно друг к другу. Дорога с обеих сторон стала полосатой от лагерной одежды. Дня через три запретили отпускать их одних, стали отправлять машинами через госпитали.

Почему это всплыло в мозгу? Мария не любила вспоминать кошмары Бухенвальда. Но они порой вставали сами собой. Гнала эти мысли прочь, слишком тяжелы они были, болела от них. Она беспокойно повернулась на бок, поджала колени к животу, подложила ладонь под щеку, закрыла глаза. Лежать неудобно на твердом, бугристом вещмешке. «Подложить, разве, чемодан?» Он стоял большой, желтый, кожаный, раздутый около нар. «Он выше, еще неудобнее будет. А, ладно! Избаловалась, быстро привыкла спать на подушке». Вспомнила свое возвращение из отпуска. В штабе фронта предъявила документы и попросила послать в любую часть, только не в батальон Колмыкова. Колмыков был в госпитале, но ее поняли и направили в армейскую разведку Чуйкова. Там погибла фельдшер, и Мария заняла ее место в медсанчасти. Теперь приходилось ночью ехать неизвестно куда, по несколько дней сидеть в укрытии или окопе с группой, выполняющей задание: забрасывали и в тыл врага. Свои трудности, свои сложности. Марию ничем удивить было нельзя, принимала всё молча. Надо, так надо. Ей приходилось составлять акты, извлекая младенцев из колодца, трупы советских граждан изо рвов. Она прошла через самое страшное, и казалось, не осталось в ней больше ничего живого. Всё закаменело в груди, и вдруг эта любовь! И какая любовь! Словно назло всем ужасам пережитого, первая, светлая, захватившая ее всю без остатка.

Веймар был освобожден союзными войсками. По Потсдамскому соглашению он отходил в нашу зону. И части Советской Армии спешно заняли его. Марии запомнился тяжелый трупный запах, от которого бойцы задыхались, проходя по улицам города. Трупы немцев, разбухшие от жары, с развалившимся от гниения мясом, валялись повсюду. В первую очередь наши похоронные команды собрали и закопали их, опасаясь эпидемии. Но трупной вонью пропиталось всё, и еще долго город не мог избавиться от нее, пока свежий ночной ветерок не продул кварталы.

Разведка фронта занимала зону оцепления в несколько кварталов. Здесь располагались казармы, клуб, столовые, здание управления, тюрьма. Медсанчасть Марии находилась в глубине двора, в небольшом двухэтажном каменном особняке с высокой верандой, кокетливо увитой плющом. На первом этаже: изолятор, кабинет для приема больных, перевязочная. На втором: несколько палат, а в маленькой комнате под крышей с большим окном жила Мария.

В солнечное яркое утро, когда Мария только что накрыла стерильный стол, вскипятила шприцы, хотела сходить на кухню, снять пробу завтрака, дверь перевязочной открылась, и на пороге появился высокий майор с черными глазищами, блестевшими, словно мокрые маслины. Мария вытянулась.

– Отставить, – улыбнулся он. – Пришел к вам подремонтировать пальцы, сейчас прихлопнул дверкой машины, – протянул Марии руку, забыв о боли, любуясь ею.

«Какая славная дивчина, – подумал он. От нее веяло свежестью юности, золотились кончики пушистых ресниц от света, падающего в открытое окно. – И, видно, волевая, с характером». Это тоже понравилось ему. Он не любил бесхарактерных людей, ни мужчин, ни женщин, не доверял им.

Мария взяла теплыми руками его кисть, смотрела на раздавленные пальцы. «Садитесь», – указала на стул. Придвинула столик, положила руку на него. Она чувствовала себя неловко под пристальным взглядом, но впервые это не сердило ее, а было приятно. Подняла глаза. Взгляды их встретились. Он улыбнулся широко, радостно, словно встретил давно знакомого человека. Засветились зелеными огоньками прозрачные стеклышки глаз Марии. Она поспешно спрятала их под чуть дрогнувшими веками. Как можно осторожнее ввела кончики ножниц под ноготь, вырезала в нем треугольник для стока крови, с тревогой посмотрела на майора. Обычно подобные пациенты стонали, ругались от боли, теряли сознание, а этот молчал. Чуть побледнел, зрачков в его глазах не видно, по-прежнему улыбается.