Александр Дюдин - Сестры

…Мария прожила у сестры неделю. Ходила по хмурому пустому городу (все на работе). Если встречались прохожие, то озабоченно куда-то спешили. Стояли очереди за хлебом, обдуваемые холодным ветром, с прижатыми подолами, замерзшие. Все заняты, все что-то делают для фронта, только она одна, словно лишняя, слонялась никому не нужная. Тыл, о котором она мечтала как о празднике, был трудовым, будничным, напряженным, голодным, не выспавшимся. Всё больше чувствовала себя виноватой. «Там люди умирают, защищая Родину, здесь из сил выбиваются, помогая солдатам, а я праздно шатаюсь». Неделя показалась длинной, пустой, бессмысленной. Потянуло обратно, где была на своем месте, была нужна, была необходимым колесиком в общей борьбе с врагом. «Да, я должна быть там. Именно там мой дом. Иной жизни у меня сейчас нет», – решила она. Сердце заныло, затосковало, душа не хотела возвращаться в это смертельное пекло. Мария прищурила зеленые глаза: «Всем не хочется умирать в этом аду. Чем я лучше? Что поделаешь, фашисты истребляют наших людей, на нашей земле бесчинствуют. Кому-то нужно очистить нашу оскверненную землю от этой мрази. Или, хуже смерти, кабала. Другого выхода нет. Надо ехать туда».

Хорошо, что рядом с нею были такие мужики, как Семеныч, Савенко, Гурген, Павел. Как они помогали ей! Словно сговорились, в самом страшном бою из виду не выпускали, кто-то всегда был рядом. Да и пулю, которая ей предназначалась, Семеныч взял на себя. Он в последний момент поймал Марию за ремень шинели, отстранил и сам выскочил из траншеи. «Семеныч, Семеныч, как мне жалко тебя!»

Вместе с жалостью поднималось что-то мутное из глубин души, злое, мстительное, и от этого она становилась сильнее. Это была уже не беспомощная школьница, романтично представлявшая передовую. Это была сильная молодая женщина, уже прожившая и испытавшая трудную жизнь на фронте. Она знала, что такое война, и ехала туда сознательно, с чувством гражданского долга, с ненавистью к фашизму.

Вчера Мишутка закашлял. Когда Сергей вечером забирал его из детского сада, воспитательница предупредила, чтоб пока Мишутку не приводили в детский сад, а подлечили дома. Вечером ему поставили банки, напичкали таблетками, но сегодня утром еще держится температура. Валя дежурит, поэтому Сергею пришлось взять его с собой на работу.

Сергей идет быстро, чуть подавшись вперед, держит Мишутку за руку. Он бежит за отцом трусцой, закутанный, едва поспевает маленькими ногами, что-то лопочет, но отец его не слушает, погруженный в свои думы.

Дня три тому назад, вечером, Валя позвала его:

– Иди скорее, смотри!

В сумерках на улице стоял Миша и плакал. К нему подбежал в два раза меньше его тощий мальчишка, ударил палкой по голове и, довольный, пошел к группе ребятишек, стоявших у дома напротив. Миша успел только голову прикрыть руками.

– Как это называется? – сердито наступала на мужа Валя. – Воспитал труса! Этого сморчка все бьют, он слабый, дети жестоки, и он чувствует себя героем! С этим надо кончать!

– Это не вопрос. Сейчас перевоспитаем, – Сергей надел шапку, вышел на улицу, позвал Мишу.

– Раздевайся. Почему плачешь?

– Ребята бьют, – ревел он, размазывая слезы по щекам.

– Почему сдачи не даешь? – Миша молчал. – Ты же сильный. Ты этого (чуть не сказал сморчка) маленького в сто раз сильнее. Ты любого из них победишь. Ну-ка давай поборемся. Ставь кулаки, вот так. Я тебя буду бить, а ты защищайся! – Миша в ужасе распахнул глаза. – Не бойся, не сильно буду бить! – Миша повеселел. – Вот тебе под дыхало! – отец наклонился и тихонечко ткнул ему кулак в живот, – а ты бей меня в это время под челюсть! – Миша ударил, Сергей притворясь сбитым, упал.

– Вот это да! – держался он за челюсть, – вот это да!

Мишутка, довольный, хохотал. Игра явно ему понравилась.

– Действительно больно ударил, – повернулся муж к Вале, – сын у нас сильный! Сам первый не лезь, будь терпимым, не решай спора кулаками, но если кто ударит, больше тебя или такой, как ты, всё равно бейся! Пока не победишь! Понятно? – наставлял он сына.

Мысли метнулись на завод. «Не выполнить план на одну десятую процента – это позор! Можно понять провал плана на 4–5 %, была авария, подвели поставщики, еще что-нибудь, но выполнить план на 99,9 % – это просто неорганизованность. Такого еще не было. Устали люди. То была война, нечеловеческое напряжение, то первое время был энтузиазм победы, а сейчас сдавать стали. Стоп, стоп! Не туда клонишь, товарищ парторг! Ошибаешься! Есть изречение Сталина: «Нет плохих коллективов, есть плохие руководители!». И ты, в том числе, проморгал! Надо извлечь урок и серьезный, не дело: в начале месяца спячка, в середине раскачка, а за последнюю неделю – аврал! В этом дело! Вот и дотянули: как плохому студенту, дня не хватило! Вот об этом надо сегодня поговорить с коммунистами на внеочередном заседании парткома. Рано ползти на тормозах. Надо будет во всех цехах после работы прокрутить на несколько минут кадры документальной кинохроники, где бабы тянут на себе плуг, вспахивая поле. И спросить: «Что же вы, мужики, молчите? Где ваши трактора?» Показать разрушенные города и спросить: «Не рано ли сдавать начали?» Это лучше всяких слов поймут. Всё это, конечно, знают, но забываться стало. Попросить коммунистов, чтоб поэта поискали у себя в цехах. Оживить заводскую малотиражку». Он сам писал стихи: «Отряды идут, заводы растут…» – вспомнил он, улыбаясь, но после коротенькой рецензии в газете: «Читая стихи Сергея Воробьева, особенно остро ощущаешь, что с нами нет Пушкина!», перестал писать. Весь завод смеялся. Поэта из парторга не получилось, это ясно. На днях к нему пришел молодой парнишка, недавно приехал на завод из деревни. Принес тетрадку со стихами. На первой странице было стихотворение, которое Сергей сразу запомнил: