Александр Дюдин - Сестры

В коридоре всё чаще хлопали двери, слышались голоса взрослых и детей. Наконец распахнулась дверь, и вошли разрумянившиеся на морозе Валя, в белой меховой шапочке, в черном пальто с белым воротником, и, звеня голоском, Мишутка в рыжей цигейковой шубке.

– Еще папин беляк? (Отец у них частенько зимой отводил душу на охоте). А говорят – заяц не прочный. – Мария взяла у Вали шапку.

– Рвется помаленьку, зашиваю, – Валя рукой поправила стриженные волнистые волосы.

В этот вечер сестры долго не спали, пригревшись под одеялом, рассказывали друг другу всё, без остановки. В который раз Валя говорила:

– Ну, ладно, давай спать, – отвернувшись, поворачиваясь на бок и тут же, вспомнив, ложилась на спину. – Знала бы ты, как я удивилась, когда получила телеграфный перевод из Запорожья. Четыре с половиной тысячи! – говорила Валя. – Что это такое? Даже испугалась. Откуда столько привалило? От кого? В телеграмме ничего не было, ни обратного адреса, ни имени. Получила деньги, а тратить их боюсь. Когда пришел Сергей, рассказала ему.

– Ты хоть предполагаешь, от кого могут быть деньги?

– Понятия не имею. У меня нет таких богатых родственников или знакомых.

– Может быть, не тебе?

– Нет, четко написано: «Ильиной Валентине Михайловне». Иначе бы мне их не выдали. На почте чуть ли не с лупой рассматривали мой паспорт, тем более я и там высказала сомнение: мне ли эти деньги. Всё выяснилось только после твоего письма.

– Я его не знала, – говорила Мария, – в землянку вошел капитан инженерных войск, спрашивает:

– Вы Ильина?

– Да, – отвечаю я.

– Вам знакома Валентина Михайловна Ильина?

– Это моя сестра, – он посветлел, обрадовался.

– Как она живет? Где? Здорова ли? Вы дадите ее адрес? – засыпал он вопросами.

– А вы, простите, кто?

– Андрей, ее знакомый. Люба она мне, хотел жениться, да ей люб был другой, – смутился он, вероятно, досадуя такому признанию.

– Я с интересом и любопытством рассматривала его. Знаешь, он мне понравился. Таким откровением расположил к себе. Дала ему твой адрес, рассказала правду. «Трудно живет, очень трудно. Ехала на практику, у отца кусок хлеба просила. Это в мирное время, а сейчас война!» Он расстроился. Промолчал. Только сдвинул брови.

Ушел, подавленный услышанным. На другой день его часть передислоцировали. Андрей забежал проститься со мной и радостно сказал: «Я снял все свои сбережения с книжки и перевел Вале. Если деньги хоть немного помогут ей, я буду счастлив! Послал бы аттестат, всё равно мне некому его отдать: мать умерла, сестра на фронте, но Валя не возьмет. Да и как муж на это посмотрит. А деньги послал. Прощайте! Еще, может быть, свидимся!» Больше его не встречала. Не знаю, жив ли он, или нет.

– Как выручили меня эти деньги, ты представить себе не можешь. Я училась в институте, больше года крошки хлебной во рту не держала, одной картошкой питалась. После нового года опухать стала. И вдруг – перевод! После твоего письма первое, что купила на базаре, это булку хлеба. Триста рублей за нее отдала. Потом мяса! Ожила! Если б не эти деньги, не знаю, как бы дотянула до весны, – помолчала. – Сколько у нас хороших людей. Пусть он останется живым и пусть найдет свое счастье, – сказала благородно Валя. Закрыла глаза, немного погодя снова открыла. – Вчера поступил в мою палату моряк (Валя окончила институт и снова работала в больнице), тоже ехал в отпуск, на побывку. Мест не было даже в тамбуре, висел на подножке, торопился домой. А мимо шел товарняк, и надо же, упал борт и сломал ему позвоночник. Теперь лежит у нас с параличом ног. Так жалко парня.

– Да, действительно жаль, – ответила Мария уже с закрытыми глазами.

Утром Валю разбудил крик отчаяния. Что-то случилось. Мария летела к двери. Следом Валя. В этот момент в коридор вносили замерзшего Кузьму. Он как сидел на лавочке возле подъезда, так пьяный и замерз.

– Ой-ой! Да как же я не доглядела, мой родненький, мое солнышко, – причитала Лена, – зло держала на тебя из-за барахла! Ничегошеньки мне теперь не надо! – кинулась к гардеробу, выбрасывала свое «богатство» на пол, красная, мокрая от слез, растрепанная. Выбросив всё, опустилась на кучу одежды и завыла. Смотреть противно. Все ушли, оставив ее одну со скрученным Кузьмой на постели. Никто не сочувствовал. Сестры вернулись в комнату.

– Вот и всё. Боялся, что на фронте убьют, симулировал, выкрутился. Вернулся в гражданку, а смерти не избежал. Жил позорно, и смерть постыдная. Неужели для этого родился человек? – говорила Валя, собираясь на работу. Не жалко мне ни того, ни другую, а на душе муторно. – Сестра молчала, строгая, прямая, сердито прищурив глаза. Смотрела перед собой, словно видела что-то, чего не знала Валя.