Александр Дюдин - Сестры

От невозможности изменить что-либо, от изматывающей боли в ранах, от досады на свою слабость, отвернувшись к стене, накрывшись с головой одеялом, плакала: «Ну что ж, война есть война. Всякое бывает на войне». Эти мысли успокаивали, как бы узаконивая и ее страдания, и потери.

Несколько раз ее навещал Савенко. Как привезет раненых, обязательно забежит к ней, как бы ни торопился. Смущаясь, доставал из тряпицы кусочек сэкономленного сахара и клал ей на одеяло. Марию это трогало до слез. Каждый раз, как бы между прочим, радостно сообщал: «Васька цел и невредим. В рубашке родился, видать, парень. Каждый раз спрашивает о тебе, привет велел передать», – врал он. Мария молчала, прищурив глаза, видела, что это он добавляет от себя, что никакого привета Василий не передавал. А спросить, может быть, и спрашивал. Один раз Савенко привез письмо от сестры. Мария читала, и даже не верилось, что где-то горит электричество, люди спят в постелях, раздетые, под крышей, ходят по улицам, где не стреляют. Пишет, что голодно там, работают по двадцать часов в сутки, тоже не досыпают, и все-таки жить дома казалось счастьем. Потянуло в тыл. «Хоть немного передохнуть», – мечтала она.

Мария с трудом через день ходила на перевязки. Большие палатки медсанбата расположены далеко, в колхозном саду, на задворках деревни. Пройдет пять шагов, подтаскивая ногу, остановится, задохнувшись, – сказывалась большая кровопотеря. Медленно поднималась, иначе темнело в глазах. Раны заживали вяло. Давно девчата, бывшие с ней, уехали в свои части, на их месте лежали новенькие.

Только через три недели, еще больше похудевшая, бледная от потери крови, слабая, припадая на правую ногу, Мария вернулась в часть. Нашла санитарную землянку. Савенко был там. Обрадованно схватил ее в охапку.

– Явилась, слава Богу! Ох ты, девчонка моя, распрекрасная! Как здоровье-то? – отстранил, держа за плечи, вглядывался пытливо, остался недовольным. – Видать, еще не совсем выздоровела, видать, крови много потеряла. Но ничего! Это дело наживное! – бодрил он. На них смотрели любопытные глаза новичков.

– А этих салажат заместо Семеныча и Павла прислали, я теперь, как бы за старшего, – потемнел, вспомнил. – Жалко Семеныча, да и Павлушку тоже. Людмилка спрашивала о тебе!

– Как она?

– Шибко страдает, аж в лице сменилась, не узнать. Такая смешливая девчонка была, радостная, а сейчас как мертвая, одни глазищи горят, – покачал он головой. – Матвеев не раз спрашивал о тебе, – продолжал Савенко, – просил, как прибудешь, чтоб сразу зашла к нему. Пойдем, я тебя провожу.

– Как Саша Горюнов? – спросила Мария дорогой, пытаясь узнать и о Василии.

– Тогда ж убило, когда тебя ранило. Я про Сашка молчал, не хотел тебя тревожить, а Васька жив, один ходит, не подберет друга.

– А Андрей Воркунов?

– Андрей вроде медлительный, а хитрющий оказался. Маскируется так, что в двух шагах не увидишь. На спор как-то показывал свое умение. Больше сотни немцев из своей трофейной снайперской наколотил, а сам, молодчага, ускользает. Наградили его «Звездой» и орденом «Славы». Придет, сутки отоспится, и снова на охоту. Офицеров больше шлепает, злой шибко на них. Тоже повидать тебя хотел.

«Разговорился Савенко от радости, что встретил меня», – подумала Мария. – Вот пришли, здесь Матвеев с комбатом живут.

Мария спустилась в командирскую землянку, за столом сидели новый комбат, грузный мужчина с лысеющей головой, желтый от недосыпания, и несколько человек офицеров. У замполита правая рука на перевязи. На рукаве дырка и запекшаяся кровь. «Ранило Матвеева», – подумала она с нежностью (спокойного, рассудительного, толкового Матвеева любили в батальоне).

– Санинструктор Ильина по вашему приказанию явилась, – доложила она. Матвеев, улыбаясь, встал, направился к ней с протянутой левой рукой.

– Поздравляю вас с возвращением в строй и с правительственной наградой. Мы вас представили за спасение Колмыкова и проявленный при этом героизм к медали «За отвагу».

Офицеры, улыбаясь, смотрели на нее. Устало рассматривал комбат. И вдруг Мария задохнулась от подступивших слез и заплакала навзрыд.

– Что ты? Что ты? – встревожился Матвеев.

– Не надо мне никакой награды, отпустите хоть на недельку домой, передохнуть, – подняла она к нему измученное, мокрое от слез лицо. Тихо стало в землянке. Мужики смотрели на плачущую, худенькую, бледную, стоявшую перед ними тоненькой свечкой девчонку со слабым огоньком жизни, который, казалось, вот-вот погаснет в ней. Жаль им было ее.