Александр Дюдин - Сестры

«Догони!» – кричала она, смеясь, а сама замедляла бег, поддавалась и, неожиданно обернувшись, подхватывала его на руки. И оба смеялись светло и радостно. То видел ее ночью озабоченную, склонившуюся над ним, менявшую холодные компрессы на голове, когда он, больной, метался в жару. И от легких прикосновений ее рук отступала болезнь, сразу становилось легче. Видел ее скорбно молчавшую, когда провожала на фронт. Не плакала, только он не мог смотреть на нее, до того страдали ее глаза в немом горе. Душа растревожилась, размякла от воспоминаний. Ничего, всё перемелется, мука будет, – успокаивал он себя, возвращаясь мыслью к Марии. – Вот сейчас вернусь, а Мария уже ищет меня. И я пойду к ней навстречу, поймаю ее в объятия, прижму к груди, теплую, мягкую, трепетную. Снова горячая волна нежности к ней захлестнула его, стеснила дыхание. Он повернулся и еще торопливее зашагал обратно. Сквозь радость надежды на благополучный исход что-то еще тревожило его. Что? А-а, слабая длинная шея и безвольно опрокинутая голова Марии. Это уже было когда-то. Когда? Вспомнил! Весна. Они с матерью снова у бабушки в деревне. Крытое крылечко, и в углу под крышей маленькая корзиночка гнезда, слепленного ласточками. В гнезде видны две головки птенчиков.

– Мама, я хочу птенчика! – тянул он руку к гнезду. Запретов для него не было. Мать выносит из дома табуретку, встает на нее, тянется на пальчиках босых ног к гнезду и подает ему птенца. Он берет его тепленького, голенького в руки.

С огорода возвращается бабушка с пучком розовых хвостиков моркови и тарелкой красной крупной земляники.

– Ты что, одурела? – возмущается она, сердито глядя на мать. – Зачем ты ему птенца достала? Дай сюда! – обращается бабушка к Васе.

– Не дам! – отбегает он от нее. Бабушка ставит тарелку с земляникой на землю, берет прут в руку.

– Ах, не дашь? – и бежит за ним. Вася, убегая, спотыкается, падает на руки. Что-то хрустнуло в ладони, едва заметно, легко, но он почувствовал этот хруст. С ревом поднимается и видит белую длинную слабую шейку птенца и запрокинутую назад голову с широко открытым клювом. В нем надувается, растет клейкий пузырь.

– Что ты наделал? Раздавил птенчика! Душегуб ты этакий! Чего зенки пялишь? – кричит она на внука. – Зачем разоряете гнездо? Изверги вы, изверги! Тьфу на вас! – плюется она и сердито уходит в дом, забыв о ягодах. Они красные, блестящие, словно капельки крови, алеют посреди двора. А Вася стоит и ревет. Ему жалко умирающего птенчика и почему-то страшно. Воспоминание разбередило душу. Неприятно. Досадно на себя.

В начале февраля сорок четвертого года началось наступление на Апостолово. Никопольский плацдарм взять «в лоб» невозможно, там воздвигнуты укрепления высшей категории. У нас было меньше танков. Из-за дождей, туманов, снова повисших над Украиной, не могла существенно помочь наступлению авиация, из-за бездорожья не хватало снарядов, патронов. Обходным маневром, выходом на Апостолово, наши войска ставили противника в катастрофическое положение. Никопольский гарнизон, войска на плацдарме попадали в окружение.

Отдохнувший, пополненный свежими силами батальон Колмыкова возвращался на передовую. Мария шла между Семенычем и Павлом. Она кожей ощущала какую-то необычную пустоту. Здесь, рядом с ней всегда шел Василий, теперь его не было. Он где-то сзади идет мрачный, молчаливый.

Когда был рядом Василий, внутренняя взволнованность и напряжение, так тяготившие ее, смягчились, дали отдых душе. Рядом шел сильный, умный, любящий человек, который ненавязчиво всегда мог прийти на помощь. Сейчас этой опоры не стало, и снова вернулись и взволнованность, и тревога, когда ты одна в страшном мире войны и должна в меру слабых сил отстаивать свое достоинство. «Защитник, – Мария сердито прищурила глаза, – защитил, сам изнасиловал. Выбрал момент, когда у меня не было сил дать ему отпор. Ненавижу. – Даже мысль о происшедшем вызывала отвращение к нему. – Как всё было хорошо, зачем нужно было это нарушать?» Она, по сути, еще девчонка, никак не могла понять его поступка. Только одно поняла: безусловно, что замужество накладывает определенные обязательства, и играть в него нельзя. Это серьезно. Конечно, теперь многое изменилось. Ребята относились к ней с уважением, по-товарищески. Никто не домогался, знали, что она жена солдата. Где-то в подсознании томило подкравшееся чувство сожаления: потеряла верного друга, к которому успела привязаться. «Ничего, обойдусь, не нужен он мне», – твердо решила Мария.