Александр Дюдин - Сестры

Колмыков был ранен в грудь и плечо. Он стонал, слабо пытался ей помочь, отталкиваясь ногами, но сразу же потерял сознание. Мария успела чуть сдвинуть его, увидела оставленный ею след, вцепилась в воротник и потащила по скользкому желобу. Обожгла пуля бедро. «Видно задела сосуд», – подумала она, почувствовав, как набрякли брюки теплой кровью. Слабость и безразличие овладели ею. Уже теряя сознание, видела, как ползет к ней Савенко.

Комбата в тот же день самолетом отправили в тыл. Марию Савенко доставил в медсанбат. Голова ее лежала у него на коленях. Мария не чувствовала боли в ранах, страшную боль доставлял жгут в паху. Она несколько раз теряла сознание и вновь приходила в себя. Как привезли в медсанбат, не помнит. Очнулась. Кто-то в белом колпаке открыл ей веко и сказал:

– Раненая пришла в сознание.

– Пульс лучше, – услышала другой женский голос. Мария присмотрелась: ей завязывали локтевой сгиб правой руки и уносили систему для переливания крови.

– Ничего, – утешал хирург, – ранения легкие, в мягкие ткани, только от челюсти отклонился кусочек кости. Челюсть и спасла тебя. Крови ты не много потеряла, дальше накопишь сама! Жить будешь! Оставьте ее здесь. Хочешь пульки на память? – он бросил что-то в салфетке на ладонь санитарки. Та развернула и показала ей три пульки от автомата, сунула ей вместе с окровавленной салфеткой в руку.

То ли Мария простыла голая на операционном столе (в палате холодно), то ли от переливания крови, но вскоре у нее начался озноб. Она стучала зубами, ее колотило, дрожь больно отдавалась в ранах. Мария никак не могла сдержаться. Потом ей стало жарко. Сестра смерила температуру, столбик ртути подскочил за сорок. На другой день температура спала. Ее охватила страшная слабость, болели раны в плече, ноге, челюсти, не могла пошевелиться.

Отгородило медсанбат непролазной топью от тыла, не могли вывезти раненых, они накапливались с каждым часом. Пришлось часть их разместить в деревне. Марию перевезли в избу.

Рано утром приходила, завязанная до бровей черной шаленкой, добрая, тихая тетя Катя. И сразу, стараясь не греметь (пусть девчонки поспят), начинала топить остывшую за ночь печь. Ставила чугунок с картошкой. Девчата просыпались от запаха вареной картошки. Слив воду, она подносила парившую жаром картошку девчатам, лежащим на полу, на соломе, покрытой застиранными простынями, с рыжими пятнами крови. Девчата брали, обжигаясь, чуть подмороженные и поэтому сладковатые, необъяснимо вкусные картофелины, наслаждаясь, ели. Катя смотрела на них жалостливыми глазами. Молчаливая по натуре, она мало разговаривала с ними. На расспросы скупо поведала, что муж на фронте, с начала войны нет от него вестей, что в хате рядом у нее двое маленьких детей. Там тоже лежат легкораненые солдаты, хорошие, добрые мужики: угощают ее ребятишек сахаром, кормят обедом. Она уже протопила там и тоже угостила солдат вареной картошкой. Сажали они эту картошку под бомбежкой и собирали под обстрелом. Часть пришлось отдать немцам, часть удалось сохранить, припрятав. Специально для немцев отделяли, знали, что так просто не отвяжутся. Старались отдать ту, что помельче, погнилее. Деревню немцы не успели спалить, еле сами ноги унесли.

В избе лежало восемь девчонок по восемнадцать-двадцать лет: зенитчицы, связистки, даже одна летчик с ожогами рук. Девчата крепкие, жизнерадостные. Самая слабая среди них была Мария. Большую часть дня она дремала, выбрав положение для руки и ноги, но всё равно в каждой ране словно билось по маленькому сердцу больно и нудно. Эта боль изматывала ее. Порой сквозь дрему она слышала, как охотно девчата обмениваются сердечными тайнами. Их изредка, мимолетно, навещали лейтенанты.

– А ты что всё молчишь? – спросила как-то соседка справа, светловолосая темноглазая миловидная дивчина с осколочным ранением бедра, – у тебя-то наверняка, генерал, у такой красавицы.

– Зачем ей генерал? Генералы стары для нее, – возразила Нина, полненькая, круглолицая коротышка.

– Успокойтесь, моим мужем был простой солдат, – сердито прищурив глаза, разрешила их спор Мария.

– Красивый? – горела любопытством Нина.

– Ничего, светло-русый, высокий, сильный, – холодно ответила она. «Сейчас спросят: «Почему же он ни разу не навестил тебя?» Сдвинула брови. Но девчата молчали, не спрашивали. «А вдруг убит? Вон она, какая печальная, молчаливая». Мария не хотела встречаться с Василием. «Ни к чему!» И все же задевало самолюбие: не навестил. Она вспомнила, что в гневе тогда запретила ему даже приходить к ней, но не придавала этому сейчас никакого значения. Как всякая женщина думала: «Мало ли что могла сказать в гневе, стоит ли обращать на это внимание, тут не до личных обид, жена ранена, должен прийти, все-таки муж». Он не приходил. «Что ж, это даже к лучшему, – думала она, – значит, не любил по-настоящему, а то бы примчался, не выдержал. Значит, тоже не считал всерьез ее женой. Ну, что ж, ее совесть будет спокойна: правильно поступила, разорвав этот ненужный брак. Квиты. Конец, так конец! Ну его к черту! Что я думаю о нем? Не нужен он мне! – сердилась она на себя. – Не стоит он этого! Теперь из-за него в свою часть возвращаться не хочется. Да и не осталось там никого. Семеныча, Павла убили. Жалко их. Как Людмилка переживет такое горе?»