Александр Дюдин - Сестры

Марии было тяжело: страшно болела голова, раскалывалась, тошнило, от слабости развалилось тело, ни руки, ни ноги не поднять! Она собрала всю свою волю, пытаясь оттолкнуть его дрожащими от бессилия руками.

– Только не сейчас, не сегодня! Вася, пожалуйста, – умоляла она. – Не надо, не надо! – уже кричала Мария.

– Надо! Надо, Машенька, надо!

У нее не было сил сопротивляться. Она только беспомощно заплакала, держась за голову руками, запрокинув ее.

Утром Мария посмотрела на Василия ненавидящими глазами и глухо сказала:

– Уходи и не подходи ко мне больше!

Он хотел что-то сказать, но она тихо, зло, почти шепотом перебила его:

– Уходи! Ненавижу!

– Ты жена моя, – растерянно пытался оправдаться Василий.

– Вон! Чтоб духу твоего не было! – гневно закричала Мария.

Василий побелел, молча ошарашенно смотрел на нее, потом круто повернулся, схватил шинель и злой выскочил на улицу.

«Ненавижу! Ненавижу! – повторяла Мария помертвевшими губами. – Защитник, сам изнасиловал. – Воспоминание о случившемся вызывало отвращение к Василию, к самой себе. – Просила, умоляла: только не сегодня, и так было невыносимо тяжело. А если б это случилось завтра, послезавтра? – всё в ней возмутилось. – Не хочу ни завтра, ни послезавтра! Всё! Отрезать и выбросить! Из головы и из сердца вон! Ненавижу!» Резко встала с постели, сердито прищурила глаза, начала одеваться.

Между тем Василий, опустив голову, шел по улице. «Ребенок, совсем еще ребенок! – растерянно думал он. – Со школьной скамьи и на фронт, замуж и то выходила «понарошку», – согрела теплая волна нежности к ней. – Надо было сдержаться, еще подождать, обещала сама прийти. – И тут же возмутился. – Сколько можно ждать?! И так месяц в женихах ходил». Вспомнилось, как доверчиво в походе она положила голову на его плечо и спала. Какими светлыми глазами смотрела на него! И всё пропало: нет больше доверия, нет расположения. Сам виноват. Будто бы воспользовался ее беспомощностью. На душе совсем паршиво. Перед ним встали ненавидящие глаза Марии: «Вон! Чтоб духу твоего не было!» – он самолюбив. «Нет, так кричать на него даже ей не позволит! Не подойдет, пока не попросит прощения. Жену тоже воспитывать надо, как поставишь себя с первых дней, так всю жизнь и будет. Не любит? Не надо! – а сердце защемило. – Но уважать себя заставит! Он мужик, тряпкой ее не будет никогда!» – сердился он, а на душе маята.

Навстречу шел Павел с Людой на руках. Она обвила его за шею руками, положила голову на плечо. Большая шапка почти закрывала глаза, они чуть сверкали из-под нее, губы улыбались. «Много ли девчонке надо? – думал Василий, глядя на них. – Несут на руках, и горе вполовину, счастлива и про подругу забыла». Необычная бледность лица Людмилки выдавала: угар не прошел для нее бесследно. С руки Павла свисали маленькие ножки в сапожках. Василий по-хорошему позавидовал этой паре. «У них всё так просто и хорошо, почему у нас всё сложно и трудно?»

– Марийка дома? – как-то по-мирному спросил Павел. – Просится к ней, – указал он головой на Люду. – Наревелась, Татьяну жалко. Ты что такой хмурый? Случилось что? Как Мария?

– Мария? Ничего, здорова, – обошел их Василий. Разговаривать не хотелось. Павел понес свою ношу дальше, оглянулся озабоченно.

Батальон просыпался. Из хат выходили заспанные мятые солдаты, бежали в шапках, одних гимнастерках к реке за водой, толкались, греясь. Умывались голые по пояс в речке, кряхтя и гогоча от холодной воды, увязнув ногами в размокшей глине берега. В середине улицы дымилась кухня. Василий торопливо шагал мимо. Не хотелось ни с кем встречаться, хотелось побыть одному, разобраться во всем случившемся.

Деревенька небольшая, улочка коротенькая, не заметил, как оказался в поле. Горячее, взволнованное лицо приятно омывал прохладный влажный ветер. Он поднял голову, жадно вдыхая чистый воздух, пахнущий теплым снегом, сырой землей и прелой травой. По вымытому дождями голубому небу плыли сугробы белых как снег облаков, слежавшихся и потемневших внизу. Отражаясь, белели и плыли сугробы в голубых лужах. Солнце, сверкая, сыпалось с бездонной высоты. Необычная мягкая тишина успокаивала его.

Он никогда не видел своего отца, умершего от тифа в двадцать втором году, – родился после его смерти. Мать, преданно любившая мужа, посвятила свою жизнь сыну. Он вспомнил ее ласковые синие глаза, легкие руки. Увидел ее стройную, белой птицей летевшую по полю, когда летом они приезжали в деревню к бабушке, в отпуск.