Александр Дюдин - Сестры

– Я не возражаю, Миша, любите – женитесь. Но, может быть, вы подождете два года? Себя проверите. Ну, хочешь, с ее мамой соберемся сегодня вечером за столом, обсудим, как лучше поступить. Трудно для нее сложится жизнь. Еще сама девочка, и ребенок будет, учеба…

– Ладно, передам ей, я согласен подождать два года.

С работы Миша побежал к Ире.

Во время войны Ирина мама, Надежда Петровна, артистка, эвакуировалась с театром из Воронежа вместе с маленькой дочкой. Труппу разместили в общежитии. Комнат не хватало. В одной, которая была чуть больше других, поставили деревянную перегородку, отделив угол. В этом углу они и жили.

Театр после войны вернулся в Воронеж. Надежда Петровна к этому времени тяжело больная ревматизмом сердца, не работала, имела вторую группу инвалидности, небольшую пенсию. Жили бедно. Время от времени ее на полтора-два месяца клали в больницу, где она питалась, и тогда могла скопить что-то на одежду. Худенькая, бледная, с синими до черноты губами и большими добрыми глазами мать Иры была тихим, интеллигентным, безобидным существом. Ира, маленькая в мать, тоненькая, словно точеная, с красивыми руками и ногами, несмотря на свою хрупкость, обладала сильным характером и командовала безумно любящей ее родительницей. Чуть вздернутый носик, темно-коричневые глаза, короткая стрижка черных волос и, как две красные пиявки, извилистые губы большого рта не портили ее, а делали лицо гармоничным и привлекательным. Одно только было неприятным: когда она говорила, то верхняя губа словно приклеивалась к носу.

– Мать просит обождать два года, – прямо с ходу объявил Миша, появляясь на пороге. – Предлагает собраться сегодня вечером за круглым столом вместе с Надеждой Петровной, обсудить этот вопрос.

– Они будут обсуждать: когда мне замуж выходить! Ха! – возмутилась Ира. – Ты паспорт взял? – Миша на всякий случай паспорт захватил с собой.

– Взял.

– Сейчас идем в ЗАГС подавать заявление. Как с комнатой, договорился?

– Мать категорически отказалась освободить комнату.

– Как так? – растерялась Ира. – А где нам жить? – глаза загорелись злым огнем. Круто повернулась к матери. – Придется тебе, мама, ехать к своей сестре в Казань!

– Доченька, не гони ты меня из своего угла. Кому я там нужна? У них одна комната в двенадцать метров, двое детей! Я больная, где там помещусь? – взмолилась мать.

– А-а! – Ира выгнулась, как маленький мягкий хищник перед прыжком. – Ты всегда была эгоисткой! Тебе наплевать на мою жизнь, только о себе думаешь! Так подыхай в своем углу, тебе немного осталось жить! Да, немного, немного, – злорадно повторяла она, – я подожду! – схватила сумочку со стола и выскочила в коридор.

Задохнулась от обиды Надежда Петровна, держась за больное сердце, слова не могла произнести. Нащупала капельки, не считая, выпила, боль в сердце не унималась. Она держала руку на груди, лежала, и слезы потоком бежали по вискам, затекали в уши, капали на подушку. Перед ее глазами встал тот далекий день, когда отец Иры, полюбив другую, уходил из дома, оставляя трехлетнюю дочь. Расстроенная Надежда Петровна собирала его вещи и машинально, бестолково толкала в чемодан свои платья. Крепилась, не плакала, но лицо отражало такую муку, такую безмолвную душевную боль, что мужу стало жаль тихое безответное существо. Обнял ее, прошептал: «Прости», – и все-таки ушел. А она стояла посредине комнаты, безвольно опустив руки, и не могла сдвинуться с места. Вот тогда-то и заболело впервые сердце. Она помнила, как было тяжело! Ни днем, ни ночью, ни на минуту не забывала она о муже. И то, что он ушел, казалось безмерным несчастьем, которое она не в силах перенести.

Трудно сказать, справилась бы Надежда Петровна с горем, навалившимся на нее всей тяжестью, с болезнью, отягощенной горем, если бы не маленькая дочка. Только она возвращала ее к жизни. А когда через год осознала, что больна, и обратилась к врачу, помочь уже было поздно. Ревматизм разрушил клапаны сердца.

Потом началась бедная, полная лишений жизнь никому неизвестной хористки в театре музыкальной комедии.

С дочкой никогда не разлучалась. Боялась почему-то потерять ее. На работу вместе, в магазин вместе. Девочка часто болела. Сколько тревожных ночей она, неверующая, молила Бога сохранить дочке жизнь. Единственным огоньком в ее жизни была дочь. Все мерки по ее капризам: это Ирочка любит – значит хорошо, это не любит – значит плохо.

До вечера пролежала Надежда Петровна в своем, сразу опустевшем углу, чутко прислушиваясь к шагам в коридоре. Ждала дочь. Бесконечно долго тянулись часы. Когда совсем стемнело, решила пойти к Воробьевым: «Может быть, там Ирочка, или они знают, где она».