Александр Дюдин - Сестры

Вернулся домой. Пришел к себе в спальню, лег на кровать, сняв только пиджак и ботинки, подложив руки под голову. «Интересно, что думают сейчас обо мне дети? Поймут ли? Оправдают или нет?»

В двери показалась Олина рожица, затем вся она сама. Подошла, легла рядом, обняла за шею, положив голову на плечо. Он взял ее руку, благодарно поцеловал.

– Во! Она уже здесь, подлиза! – воскликнул, смеясь, Олег, самый младший из детей. Самый любимый отцом, очень похожий на него всем, даже походкой. Лег на другую сторону, уткнувшись носом в шею, засопел.

– А я вас всех ищу! – повалился на отца Алексей, круглолицый и светловолосый в мать. Отец прижимал к груди всех троих, закрыв глаза. «Как вы дороги мне все, шельмецы!» – думал он растроганно.

Не пришел только Виталька, самый старший. У Антона ныло под ложечкой. «Ничего, пройдет, всё наладится. Нужно только время, чтоб у него зажило», – утешал он себя.

На другой день после того как отдохнувший и посвежевший Сергей вернулся из отпуска, Валя попросила его: «Ты бы съездил к матери, поди, соскучилась по тебе, два месяца не видела, да привези ее к нам, одиноко ей там одной».

Свекровь очень изменилась за это время: притихла, стала молчаливее. Только Валя всё время чувствовала на себе ее горящий ненавистью взгляд. Старалась не замечать неприязни свекрови, удивлялась ей. Валя не чувствовала зла к свекрови. Ей было жаль одинокую старуху, уважала в ней материнскую любовь к детям и не могла понять, за что та не любит ее. Она ни разу не призналась себе откровенно, что повинна в ее одиночестве наравне с ее дочерями, которые не хотели жить с матерью. Но где-то подспудно понимала это, чувствовала себя виноватой. Иногда приходила мысль: «Вырастила троих детей, и вот никому не нужна». Это было несправедливо. И, чтоб подавить это чувство, оправдывалась: «Свекровь тоже не права! Что бы ей жить самой по себе, не вмешиваясь в нашу жизнь. У нас свои стремления, свои желания, интересы, планы, – спотыкалась на последнем слове. – Всё повторяется, вот и у моих детей будут тоже свои планы». А старшим, в силу привычки, всё хочется командовать, учить, направлять детей в свое русло, и чтоб не выходило оно из берегов. Вот иногда и выливается такая опека в трагедию, которая чуть не стоила ей жизни. Дети! Что-то остается в них от тебя: привычки, жесты, манера говорить с теми же интонациями и теми же словами, но есть в каждом и свое, не похожее на твои мысли и понятия. И это надо уважать, с этим надо считаться. С первого проблеска сознания новый человек отстаивает свои желания, а взрослые противостоят им, грубо подавляют. Если ребенок продолжает настаивать, его наказывают. А как же? Должен слушаться! Так родители лишают ребенка права «хотеть». В бессилии он горько плачет, когда маленький. А когда взрослый, уже самостоятельный человек, он не уступает. Живет так, как считает нужным. Родители недовольны, им кажется, что они правы, они желают добра, передавая свой жизненный опыт. А дети хотят иметь свой опыт, даже ценой ошибок. Хотят быть самостоятельными. Вот тут-то и возникает конфликт. И обе стороны считают друг друга неправыми, и дети не хотят жить с родителями, родители с детьми. И правильно, с детьми надо жить отдельно. «Жили бы они отдельно от свекрови, не было бы повода у нее для ненависти. Ведь что-то есть, что ей не нравится во мне. То, что мне кажется правильным, она считает преступлением. А может быть, догадывается, видит, что не всё гладко у нас с Сергеем? Материнское сердце чуткое, – и Валя ужаснулась этой догадке. – Тогда понятна ее ненависть ко мне, – и тут же отвергла эти мысли. – Да нет, когда я была ласковой женой, любила Сергея, она тоже ненавидела меня. Ведь скандал был тогда! Может быть, по ее понятиям, в большой семье должно быть единоначалие? Может быть. А я не приняла этого, не подчинилась, вышла из» берегов». И чувство вины перед свекровью, где-то глубоко засевшее, не уступало оправданиям. Пугало, что вот так же под старость и она не будет нужна своим детям, а старость так нуждается в их заботе и внимании.

Словно боясь возмездия, старалась сделать что-нибудь приятное свекрови. Зная, что она любит театр, покупала билеты и шла с ней. Видела, как преображалась Клавдия Никифоровна. Будто новые силы вливались в нее: оживала, торопливо и весело одевалась, радуясь, как ребенок. В театре она была само внимание, полностью отдавалась событиям на сцене. Смеялась, когда было смешно. Горевала искренне, не вытирая и не замечая слез, когда на сцене бывала трагическая развязка. Это сопереживание чужому горю вызывало невольное уважение к ней. Противоречивы были мысли и чувства к свекрови.