Александр Дюдин - Сестры

Валя радушно приняла ее. «Однако как тяжело больна мать Иры, – подумала она, глядя на отечное, бледно-синее лицо и большой живот. – Наверное, водянка?»

– Убежали все-таки наши дети в ЗАГС, – начала Надежда Петровна еще с порога, едва переводя дыхание. – Не приходили к вам? – и замерла в тревоге.

– Нет, не приходили.

– Где они? – говорила упавшим голосом, направляясь в комнату. – Что-то беспокоюсь. Ирочка убежала голодная, не обедала, – помолчала печально. – Миша, я поняла, был согласен подождать два года, а дочка ни в какую! Вы уж не сердитесь на нее, ребенок еще. Любят друг друга, – тяжело опустившись на диван, села. Комната, залитая светом, после темной и холодной улицы показалась Надежде Петровне теплой и уютной. Ничего лишнего в небольшой столовой. Разная, купленная по случаю мебель: буфет, несколько стульев вокруг круглого стола в середине комнаты, диван, пианино слева. Желтый шелковый абажур над столом светил мягким теплым светом.

– Что ж сердиться? Год раньше, год позже, лишь бы жили хорошо. Пожелаем им счастья, да будем готовиться к свадьбе! – озабоченно говорила Валя.

Следом за Надеждой Петровной пришел Сергей. Посидели за столом. Выпили чаю. Валя с мужем проводили ее до дома, зашли в бедный уголок. Как-никак в их семье появилась родня.

Тем временем Миша с Ирой стояли у общежития пединститута, где училась Ира. Целовались, освещенные светом, льющимся из окон. Ветер стих, сразу стало теплее. Медленно падал снег крупными хлопьями, засыпая белую пушистую шапочку и плечи Иры.

Подав заявление, они, веселые, зашли в ресторан. Взяли немного сухого вина, заказали пельмени. На большее не рискнули. У Миши в кармане был трояк, оставшийся до получки. Ира, щелкнув замочком сумочки, добавила своих, чтоб рассчитаться. Счастьем светились лица. Ресторан, отделанный красным деревом, казался шикарным. С потолка спускались, словно воздушные, красные, синие, желтые шарики из стекла, освещая зал разноцветными пятнами. Сверкал голубым хрусталем накрытый стол. Играл оркестр. Они танцевали, чувствуя себя свободными, взрослыми. Казалось, вся предстоящая жизнь будет вот таким сплошным праздником.

Провожая Иру, Миша свернул в знакомый переулок.

– Я не пойду домой! – остановилась Ира.

– А куда? – растерялся Миша, не зная, удобно ли будет привести ее к себе. Ира поняла его замешательство. Вздернула носик.

– Поживу у девчат в общежитии, пока ты не найдешь комнату.

– Конечно, конечно, – поспешно согласился Миша. И хорошее настроение, испорченное было вопросом жилья, вновь вернулось к ним.

Недели через две, уходя вечером к Ире, Миша сказал матери:

– Ира не хочет, чтобы мать была на свадьбе.

У Вали сжалось сердце от жалости к больной женщине. На миг представила ее, одиноко плачущей в своем углу в день свадьбы единственной дочери.

– Нет, – твердо отрезала Валя. – Передай Ире, что никакой свадьбы не будет, на порог не пущу без Надежды Петровны. Ты меня знаешь, я свое слово держу! – и ушла расстроенная в комнату.

Вернувшись поздно вечером, Миша заглянул к матери в комнату.

– Ира сказала: «Ладно, пусть мать приходит».

Этот случай оставил нехороший осадок в душе у Вали. «Ушла от матери в общежитие, оставила ее одну в таком состоянии, а вдруг с ней что-нибудь случится? Она еле ходит, ей за хлебом сходить трудно. А как пережить больному сердцу уход дочери? Как же ей горько сейчас! Однако ты жестокая девочка! А мне, как всякой матери, хотелось бы в жены сыну добрую девушку. Эх, сына, боюсь, что не будет тебе счастья с ней! Отец прав. Так поступить с матерью! Она и с мужем будет жестокой. – И уже не было нежности в сердце к этой девочке, не хотелось встречать ее ласково. – А может быть, и нет у нее любви к Мише? Мать скоро умрет, а сын секретаря Горкома попался в паутинку. Думает, что жить богато будет, раскошелятся папочка с мамочкой ради сына. Торопится, как бы не перехватили жениха. Фу, какие нехорошие мысли лезут в голову. Слушай, Валентина, в тебе зарождается злая свекровь. Не надо дурно думать. Может быть, они любят друг друга, и все будет хорошо!»

Отстукивают часы время, идет оно неудержимо, худо ли, хорошо ли человеку. Отстукивают секунды, минуты, дни. Прошел месяц. Отгуляли веселые свадьбы: сначала у Антона Федоровича отплясали Виталика; потом, в канун Нового года, отпраздновали Мишину свадьбу.

Валя делает уборку в квартире и вспоминает, какая счастливая на свадьбе за столом сидела Надежда Петровна. У невесты низкое декольте белого свадебного платья открывает наполовину голые груди. Миша в замешательстве ерзает на стуле. «Стесняется», – наблюдает Валя. Он одергивает невесте платье сзади, натягивает его, прячет груди, а платье снова сползает и обнажает два белых полушария. Тогда он опускает в ложбинку, между ними стебелек белой пышной хризантемы, взяв ее из вазы на столе. Прикрыл цветком, посмотрел, не видны, успокоился. «Совсем еще мальчишка, – думает с нежностью Валя, – ему еще стыдно, а ей уже нет! Смелая девица!» – и холодок вползает в душу.